Парадоксы культурологии




НазваниеПарадоксы культурологии
страница1/4
Дата публикации14.10.2013
Размер0.59 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > История > Документы
  1   2   3   4
А.В. Ахутин. ПОВОРОТНЫЕ ВРЕМЕНА.

Статьи и наброски. 1975-2003.

IV. Рубеж ХХ века

3. К диалогике культуры

__________________________

ПАРАДОКСЫ КУЛЬТУРОЛОГИИ

1. Парадокс.

1.1. Форма парадокса.

Говоря о парадоксах, я в самом деле имею в виду парадоксы, не "трудности" или "проблемы", а парадоксы в узком (или строгом) смысле слова. Логический казус, именуемый парадоксом, возникает там, где понятие, высказывание, язык относятся не к чему-то инородному (к вещам, объектам, положениям,...), не к тому, о чем они, а к самим себе, причем так, что невозможно провести границу между "языком" и "метаязыком" (автореферентность). Тут внутренне сталкиваются разнородность и однородность, включенность и исключенность. Идея двуногого существа — не ходит на двух ногах, но идея идеи… Язык есть язык (а не набор звуков или черточек), только если на нем можно говорить о том, что языком не является (а если речь идет о “языке”, то этот язык-объект должен быть языком в другом смысле, чем метаязык описания, язык-субъект), — поэтому, обращенный на себя, он и попадает в парадокс1.

Если афиняне говорят о критянах, что все они лжецы, это просто брань, но если это говорит критянин, перед нами фигура парадокса2. Только фигура, софизм, обязанный, кажется, простой невнимательности, — вот придет логик и во всем разберется. Но именно в логике-то, где язык хочет привести себя в окончательный порядок, как раз и выясняется окончательная неизбежность парадокса.

В парадоксальных софизмах обычно уличают скептические высказывания по фигуре: «Ни одно высказывание не истинно». Множество изречений и даже учений о человеке (вообще) страдают схожей парадоксальностью. Такие высказывания, как «Все люди лжецы» или «Человек по природе лжец», — легко отбрасываются как софизмы. Но сентенции чуть посложнее, мы уже слушаем с гораздо большим вниманием. «Ничто не может претендовать на окончательную истинность»3. «Человек, — говорит человек, — существо греховное, ум его испорчен грехом, не может он судить о себе!». «Человек, — говорит человек, — существо, погруженное в стихию бессознательного. Его речь есть лишь симптом неких психо-соматических катаклизмов». «Все человеческие идеи суть идеологии, т.е. превращенные формы волевых инстинктов, классовых интересов, ментальных устройств...». Сколько толстенных трактатов доказывают узость, плоскость, схематичность рационализма, наивную ограниченность веры в разум и делают это с такой интеллектуальной тонкостью и логической неопровержимостью, что просвещенные народы не знают, что им предпринять: расстаться ли навсегда с иллюзией собственной разумности и — с разрешения умных людей — очертя голову отдаться на волю иррациональных стихий, или сначала поучиться интеллектуальной проницательности авторов, сумевших столь вразумительно приоткрыть — и доказать — эти бездны в своих сочинениях.

Вот, к примеру, мы слышим от одного из современных авторов: «Прекрасные, но тщетные взлеты мысли: Бог, Универсум, Теория, Практика, Субъект, Объект, Тело, Дух, Смысл, Ничто — всего этого не существует. Все лишь словечки для юнцов, профанов, клерикалов и социологов"4. Кто же это к нам пришел, кто говорит? Не тело, не дух, не субъект, не смысл, даже не ничто… И о какой такой “мысли” с ее взлетами он (она, оно) говорит, еще, видимо, не умея отбросить и это “словечко”? Насколько точнее и внимательнее к тому, что говорят, честные митьки: они не пишут толстенную «Критику цинического разума», а ограничиваются вразумительным: «Дык! Елы-палы!..»5.

Подобные мнения-"доксы" не замечают таящихся в них пара-доксов, поскольку избегают ситуаций автореференции, отнесения к себе. Они неприметно для себя занимают по отношению к своему предмету положение потустороннее, они говорят на мета-языке. Психоаналитик, конечно, человек, но по отношению к пациенту он мета-человек. Мыслитель, утверждающий (и показывающий), что человек живет в мире мифа, тоже, конечно, человек, но по отношению к внутримифическим существам он — знающий структуру и диалектику мифа — занимает мета-позицию: они существуют, а он и знает, зная же, может и управлять стихиями, которые управляют человеческими массами...

Не впасть, а войти в парадокс способна как раз предельно ответственная — логичная — мысль, принимающая всерьез свои изречения, слушающая, что говорит, задумывающаяся о том, как она думает, замечающая свое участие, присутствие в мыслимом, озадачивающаяся собой в целом. Одно дело, к примеру, — утверждать: «Всякое утверждение обусловлено (положим, "социо-культурно")». Другое — применить истину этого утверждения к нему самому.

Ясно, что сферы, особо чреватые такими парадоксальными подвохами, те, где человек явно относится к себе, занимается, положим, самоописанием, — рассказывает, гадает, судит о самом себе, о человеческом. Такова, в частности, та сфера, которую мы называем "науками о духе" или "гуманитаристикой". Но культурология ("науки о культуре"), о которой идет речь, как раз сюда и относится, так что следует, пожалуй, заранее ожидать здесь разные парадоксальные ситуации.

^ 1.2. Парадоксальные формы.

Но человек и без всякой культурологии постоянно относится к себе: рассказывает, описывает, философствует… Судя по всему, какая-то “мета”-позиция, внутренняя отнесенность к себе входит в само человечье существо. Не случайно и Философ видит черту, определяющую бытие человека в качестве человека, во внутренней связи двух условий этого бытия: со-общество с другими (такими же “самыми”) — политичность (при-общенность бытия другого собственному бытию) — и со-общенность себя другому (и самому себе как другому) — одаренность логосом”, (само)-отчетливой речью6. Парадоксальными могут поэтому оказаться вовсе не только некие логико-математические казусы, и нам важно с самого начала принять во внимание строение тех форм, в которых человек дает себе знать о себе.

а. Лирика.

Формальным парадоксом вроде бы является и внутреннее противоречие, примером которого может служить мысль, изреченная Ф.Тютчевым: «Мысль изреченная есть ложь»7. Это изречение вполне передает логическую суть дела, на этот, впрочем, раз далекую от каких бы то ни было софистических забав. Мы не ловим поэта на софизме, а согласно и сочувственно киваем головой. «Другому как понять тебя?» — повторяем мы про себя с полным пониманием, как если бы поэт на миг исключил нас из этих других и — минуя "наружный шум" речи — не нарушая молчания — прошептал свои слова на ухо лично нам, словно сообщникам, посвященным в общую душевную конспирацию. Вдали от «наружного шума» мы — вместе с поэтом — любуемся нашими тайными думами, питаемся сокровенными источниками и внемелем самим себе. Вместе с поэтом.., хотя, пожалуй, теперь уже и просто наедине с собой, вместе только с самим собой, однако, все же — вместе: один — источник дум, другой — внемлющий им, питающийся, любующийся…

Так поэтическое изречение, обращенное к нам, обращает нас к самим себе, в самих себя, в мир души: в мир, поскольку он есть мой, мир моего внимания, понимания, — молчаливого разговора с самим собой. С одной стороны, это полемический разговор моей речи с общедоступным языком “всех”, — который ведь и мне всегда уже подсказывает, нашептывает, диктует свое. А с другой, — сосредоточенный разговор с собственным молчанием, вслушивание в его неизреченную речь, где, кажется, и скрываюсь я сам в своей несказуемой задушевности, — впрочем, может быть, наоборот: в глубине моего молчания таится кто-то, для кого и я — внемлющий ему — слишком другой, чтобы понять его изречения.

Кто же тут "другой"? Тот — внешний, чужой, — кто получает только сказанное и остается в неведении о моем внутреннем, несказавшемся? Или тот, кто умалчивает себя, таится в молчании от меня самого8? Более того, не встречаем ли мы и "первого" другого — любующегося, питающегося, внемлющего — всегда уже присутствующим именно здесь, в средоточии нашей душевной глубины, просто — в качестве нас самих? И не должны ли мы в таком случае и здесь, в душе повторить жест отречения от речи — «Останься пеной, Афродита, // И слово, в музыку вернись» (О. Мандельштам)? Ведь стоит только пристальней всмотреться в собственные мечты, внимательней вслушаться в собственные думы, и ключи будут возмущены, а песни и речи "таинственно-волшебных дум" обратятся в ложь и призраки их будут разогнаны дневными лучами. Так, укрываясь от пристальности взора и слуха "чужих", потусторонних "нашему миру", мы в конечном счете норовим скрыться в невнятице и потемках самих себя также и от самих себя. Бегство от другого продолжается бегством от самого себя, т.е. от собственного внимания своим собственным речам, думам, мечтам. Но ведь в отсутствии питающего внимания и "целый мир в душе твоей", где, казалось, можно обитать в молчании, рассеивается (или свертывается в предмет утешительного любования). И неизреченная мысль есть ложь сугубая, ибо не знает о своей ложности. Напротив, чем глубже я сам погружаюсь во внимание самому себе, тем постороннее ("инаковей") себе я становлюсь (внимание — пристальней, внемлемое — таинственней).

^ Чем более отношусь к себе, тем далее от себя отношусь, — вот парадокс.

Парадокс, подсказанный не только формой изречения и не только "содержанием" стиха. Речь здесь идет о самой речи, о внутренне присущей ей парадоксальности. Стих Тютчева говорит не столько о неудаче общения, сколько о поэзии, т.е. о речи, обратившей внимание к самой себе, к тому, что в ней происходит, к ее внутренней парадоксальности.

Стихотворение (поэзия) и есть след такого разговора, форма речи о речи, речь, обращенная на себя, это значит: — вслушивающаяся, вдумывающаяся в само событие изречения, скажем романтичней: в тайну рождения слова. Происхождение языка, которое надеются извлечь из незапамятных времен с помощью всемогущей эволюции, — это происхождение языка содержится поэзией (хранится и составляет ее содержание). Она, повествуя обо всем на свете, обращает это все на свете в повестование об этом: о первоназывании, о первообращении, о первооткровении. Именно в поэзии человек имеет дело с самим собой как с "zoon logon echon".

б. Трагедия.

Формально парадокс возникает в ситуации самоописания. Потому-то, заметили мы, для культурологии — как, надо полагать, и вообще в гуманитаристике — сама структура парадокса может оказаться чрезвычайно поучительной. Но не потому человек впадает в парадоксы самоописания, что занялся вдруг — на некоем историческом досуге — историографией или культурологией, а наоборот: и культурологическим самопознанием он может при случае заняться только потому, что с самого начала есть существо самоотнесенное, — другой себе.

Вот тут стоит обратить внимание на еще один оборот парадокса, с которым связано и само греческое слово.

«Понятие "парадокс" (, ) означает в греческом языке высказывание, противоречащее "доксе", т.е. господствующему, общепринятому мнению, ожиданию. Поскольку такое противоречие озадачивает, в античных риториках происходит отождествление парадокса с неожиданным, чудесным, странным. Уже Аристотель определяет парадокс не только как "высказывание вопреки общему мнению" (  ), но также и как высказывание, "противоречащее прежде пробужденному ожиданию" ()»9.

Впрочем, помимо такого формального определения, Аристотель говорит о "парадоксе" также и в другом, чрезвычайно важном контексте. Характеризуя в «Поэтике» суть трагедии, трагического "склада событий", он описывает момент, который, собственно, и делает весь этот "склад" трагическим, следующим образом: «...[Трагедия] есть подражание действию не только законченному, но и [внушающему] сострадание и страх, а это чаще всего бывает, когда что-то одно неожиданно () оказывается следствием другого» (Poet. 1452а4. Пер. М.Л. Гаспарова). Речь идет о переломе (перипетии), когда то, что по всей логике действия ведет к одному, приводит — тем же необходимым путем, а потому и против ожидания (ожидания обоснованного, сложившегося в "доксу", в образ видеть и понимать) — к «перемене делаемого в свою противоположность» (Ib. 1452a24). В этот — парадоксальный — момент, в эпицентре трагедии происходит еще одно событие: узнавание, узнавание героем себя, своей судьбы, и всего мира. Самосознание (тут лучше сказать — само-мнение) героя, сложившийся образ мысли, который лежит в основе героического этоса-характера и позволяет ему видеть, понимать и решительно действовать (соответственно, и сам образ мира, внутри которого герой действует), в момент перелома оказываются трагической ошибкой, уже не просто ложью, но виновником преступления. В момент парадоксального узнавания герой сталкивается с другим собой, собой-противником. Эдип стремится исключить себя из "множества" преступников, исключить на деле, решительным действием. Но как раз безоглядной решимостью действий он и включается в это множество. Он одновременно и тот и другой, его глаза, пристально смотревшие вперед, оборачиваются теперь внутрь, он — решительно действовавший герой — отбрасывается к решающему началу, героическое само-мнение (“хюбрис”) раскалывается в трагически парадоксальное само-сознание. Эдип, разгадавший перед воротами Фив — на пороге трагедии — загадку Сфинкса о человеке, оказывается сам человеком-загадкой, человеком-парадоксом10. Но трагедия не рассказывает поучительных историй о несчастных случаях (об Эдипе или еще о ком другом проклятом), она, по Аристотелю, говорит «об общем и возможном» для человека. Она открывает загадочную парадоксальность человеческого бытия как такового.

Греческое слово подсказывает, что пара-докс выявляет и ставит под вопрос формы (само)мнения мысли (“доксы”), формы мнимой само-собой-разумеемости, в которой скрываются вещи. Докса может быть выправленной, правильной — орто-доксой, (раз)решающим образом мысли, которым заранее направлены и предопределены как видящее и слышащее внимание, так и решительный образ действия, — т.е. нрав, этос человека (по слову Гераклита, — его даймон, владеющее им, “частное” божество), закаленный в мании самомнения (“хюбрис”). А это значит, что логическая ловушка (игрушка?) парадокса может прямо относиться к этическому средоточию человека. Греки открыли такой нешуточный смысл парадокса человека в трагедии. Подвох орто-доксы в том, что разрешающая ясность ее мира — ясность ослепительная, а ослепительна она потому, что направляет взор решительно вперед, от себя11. Тогда столкновение с самим собой оказывается трагически пара-доксальным обращением орто-доксы в противоположность.

в. Философия.

По Платону мышление это «беззвучный диалог с самим собой, происходящий внутри души» (Soph.263e, ср. Theaet. 190a). Когда в этом внутреннем разговоре человек приходит к определенному заключению‚ то имеет мнение‚ которое и может высказать. Сомнение, вызванное, например, возражением, может вернуть его во внутреннюю речь мышления, заставить исправить мнение и снова высказать, теперь уже правильное мнение. Если теперь мысль обращается к самому “правилу”, которое делает мнение правильным (), она присоединяет к правильной “доксе” “логос”, благодаря которому, мы, как говорит Аристотель, не просто знаем, но и знаем что знаем (Analyt.post. I, 2). Знание тогда строится логично или аподиктично. Не только сказано, как оно есть, но и до-показано, почему оно так есть. До-казательство должно идти до конца, т.е. до первоначал, первооснований.

Но чем и как (каким логосом) обосновывается основательность этого перво-основания, на котором стоит и которым держится вся правильность (логичность) правильного знания? Здесь-то аподиктически “ортодоксальное” знание (эпистема), — т.е. знание в форме знания — и способно впасть в фундаментальный онто-логический парадокс (впасть в философию): первооснование должно лежать вне до-показанного вплоть до него мира, вне основанного им логичного, орто-доксального мира, лежать уже не в “логосе”, а… в уме… или в самом бытии что ли: в опыте, в откровении, — давая всему до-казаться, но не доказываясь само, оставаясь без-основным. Однако, это безосновное, недоказуемое — сверх-логичное — основание, которым держится основательность, правильность, должно ведь быть никак не менее, а еще более основательным, чем все доказанное и могущее быть доказанным. Иначе нами — животными, жизнь которых определена “логосом”, — будут править логические призраки, производимые в чин начал каким-нибудь самозваным начальством над началами. Начало бытийно (а не просто кем-то утверждено в качестве такового), когда оно умно, т.е. по меньшей мере не глупее подначального “логоса”. Оно — прав
  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Парадоксы культурологии iconКультурология как наука
Тема Культурология как наука. Возникновение культурологии как науки. Определение, предмет, объект культурологии. Основные понятия...

Парадоксы культурологии iconПрограмма для студентов специальности 071401. 65 «Социально-культурная...
Аминов Салават Рифгатович, к культурологии, ст преподаватель кафедры философии и культурологии

Парадоксы культурологии iconЧто означает понятие «культура»?
Культура в интерпретации специальных наук о культуре и культурологии. Междисциплинарность культурологии

Парадоксы культурологии iconИ ограничения
Режабек Евгений Ярославович доктор философских наук, директор Межвузовского Центра при ргу, профессор кафедры исторической культурологии...

Парадоксы культурологии iconКафедра философии и культурологии
Кафедра Философии и культурологии была создана в мгупб в 1991 г. Ее создание было своеобразным ответом на кардинальные изменения...

Парадоксы культурологии iconПрограмма и планы семинарских занятий Петрозаводск 2003 Рассмотрены...
Ления проблем развития и воспитания культуры. Предмет и задачи культурологии. Основные методологические подходы к историческому и...

Парадоксы культурологии iconУчебная дисциплина «Общая психология»
Брушлинский А. В. Самая читаемая отечественная книга по психологии: триумфы, трагедии, парадоксы // Психологический журнал. 2001....

Парадоксы культурологии iconСписок научных работ кандидата культурологии, ст преподавателя кафедры...
Список научных работ кандидата культурологии, ст преподавателя кафедры культурологи шгпу

Парадоксы культурологии iconИгры. Литературные конструкторы
Игры. Литературные конструкторы. М. Гарднер к книге «Путешествие во времени другие математические парадоксы» приводит комбинаторный...

Парадоксы культурологии iconРождение философии из духа романтизма (парадоксы русского шеллингианства)
Такое философское рождение или пробуждение, это распадение «внутреннего стремления» со «внешней действительностью», переживало русское...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница