Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика




НазваниеРусский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика
страница1/4
Дата публикации19.02.2015
Размер0.59 Mb.
ТипАвтореферат
lit-yaz.ru > Литература > Автореферат
  1   2   3   4


САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ


На правах рукописи

БЕНЕВОЛЕНСКАЯ

Нонна Петровна

РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОСТМОДЕРНИЗМ: ПСИХОИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ, ГЕНЕЗИС, ЭСТЕТИКА


Специальность 10.01.01 – Русская литература

АВТОРЕФЕРАТ
диссертации на соискание ученой степени

доктора филологических наук
Санкт-Петербург

2010

Диссертация выполнена на кафедре русского языка как иностранного и методики его преподавания Санкт-Петербургского государственного университета

^ Официальные оппоненты:

Доктор филологических наук

Вахитова Тамара Михайловна

Доктор филологических наук

Щукина Дарья Алексеевна

Доктор филологических наук

Большакова Алла Алексеевна


^ Ведущая организация: Санкт-Петербургский государственный

университет культуры и искусств

Защита состоится «__»______ 2010 года в ________ на заседании совета Д 212.232.26 по защите докторских и кандидатских диссертаций при Санкт-Петербургском государственном университете по адресу: 199034, Санкт-Петербург, Университетская набережная, 11, филологический факультет.

С диссертацией можно ознакомиться в Научной библиотеке им. М.Горького Санкт-Петербургского государственного университета (Санкт-Петербург, Университетская набережная, 7/9).


Автореферат разослан «__»______ 2010 года.

Ученый секретарь

диссертационного совета Светлана Дмитриевна Титаренко

кандидат филологических наук,

доцент

^ ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Исследователи отечественного литературного постмодернизма,1 расходясь в деталях и нюансах, определяют постмодернизм как искусство, в системе координат которого мир воспринимается как текст, то есть как бесконечная игра и перекодировка знаков, за пределами которых бесполезно искать «означаемое», «вещи как они есть». Соответственно, в постмодернизме снимается, отрицается и всякая иерархия ценностей во имя сосуществования разных канонов, самоценных и несводимых друг к другу: никакое утверждение не может претендовать на истинность, любое учительство бессмысленно.

Анализ обширной литературы, посвященной феномену отечественного литературного постмодернизма, позволяет сделать вывод о несостоятельности и бесперспективности тенденции, связанной с абсолютизацией внешней, формально-технической стороны постмодерного письма. До сих пор попытки выявить и систематизировать некие формальные принципы и приемы, которые в своей совокупности якобы являются исключительной прерогативой постмодернизма (чаще всего в этой связи упоминают игру, иронию, интертекстуальность и диалогизм), неизменно заводили в тупик, оставляя за пределами исследования черты собственно постмодернизма. Сегодня назрела настоятельная необходимость в том, чтобы поставить во главу угла изучение психоидеологических основ постмодернизма. В сфере культуры под психоидеологией обычно подразумевается сложная совокупность психических и идеологических параметров, которыми определяются как ракурс восприятия мира, так и принципы его изображения.

Что касается постмодерной психоидеологии, то ее специфика прежде всего определяется способностью творческого индивида взглянуть на один объект с различных, зачастую противоположных друг другу точек зрения одновременно. Для постмодерниста изображаемое явление может быть одновременно и белым, и черным, и прекрасным, и безобразным, и добрым, и злым. Важнейшую роль в системе координат постмодернизма как оригинальной культурной формации играет принцип оксюморона. В связи с этим, постмодерную логику в целом можно определить как оксюморонную. Постмодернистский отказ от иерархического миропонимания не оборачивается индифферентностью. Постмодернист, как правило, не скупится на позитивные и негативные оценки изображаемого. Парадокс, однако, состоит в том, что один и тот же объект в постмодерном тексте подвергается и развенчанию, и апологии одновременно (развенчивающая апология или апологетическое развенчание). Утверждение здесь не противоречит отрицанию, разрушение способствует созиданию, смерть тождественна жизни. Разумеется, речь идет не о намеренной игре по определенным правилам, не о технике письма, которой может овладеть каждый, а об органичном мировосприятии, существеннейшим элементом которого оказывается болезненное ощущение нереальности как внешнего мира, так и собственного существования.

Сегодня назрела настоятельная необходимость в том, чтобы исследовать глубинные основы постмодернизма, связанные с менталитетом и миромоделированием. В данном диссертационном сочинении постмодернизм последовательно рассматривается как оригинальное литературное течение, основу которого составляет особый взгляд на мир.

При первом знакомстве с отечественным постмодернистским дискурсом прежде всего бросается в глаза его эстетическая и идеологическая новизна, способная шокировать читателя. Однако обстоятельный анализ чаще всего позволяет обнаружить даже в самых эпатажных текстах весьма традиционные, органически присущие русской словесности черты и особенности. Мы исходим из того, что российский постмодернизм, будучи вполне закономерным и объективно обусловленным фазисом национального культурного развития, создает оригинальный целостный мирообраз. Такой подход к осмыслению отечественного литературного постмодернизма давно назрел, чем и обусловлена актуальность исследования.

Объектом исследования является русский литературный постмодернизм как оригинальное литературное течение.

Предмет исследования – основные принципы постмодернистского миромоделирования и процесс их формирования в русской литературе.

Гипотеза исследования заключается в следующем: постмодернизм является полноправным психоидеологическим образованием, которое, отнюдь не ограничиваясь игрой и эпатажем, создает специфический целостный мирообраз и, несмотря на демонстративно декларируемый разрыв с основными этическими и эстетическими канонами, отнюдь не порывает с предшествующей национальной культурной традицией, а продолжает и развивает ее.

Цель настоящей диссертационной работы – анализ психоидеологических основ и эстетики русского литературного постмодернизма, а также изучение их генезиса.

Выдвинутая гипотеза и обозначенная цель исследования требуют решения следующих задач:

1) Обнаружить основные факторы, связывающие русский литературный постмодернизм с базовыми принципами русской литературы ХIХ-ХХ вв.

2) На основе анализа индивидуальных художественных и психоидеологических особенностей творчества основных представителей отечественного постмодерна выявить специфику эстетики и художественной философии русского литературного постмодернизма в целом.

Данные задачи обусловили выбор материала и структуру работы.

Материалом исследования, помимо произведений наиболее ярких представителей современной отечественной литературы Вен. Ерофеева, В. Сорокина, Саши Соколова, Т. Толстой, послужили также и тексты русских писателей ХIХ-ХХ вв. Н. Чернышевского, А. Чехова, М. Горького, А. Терца, в творчестве которых обнаруживаются тенденции, развитие которых и привело впоследствии к формированию постмодернистской парадигмы. Из современной литературы были выбраны те произведения, которые фактически уже стали классикой. На наш взгляд, исследовать специфику того или иного психоидеологического образования необходимо на высоких и безусловных его достижениях, а отнюдь не на сомнительном и спорном материале. Именно по этой причине за рамками этой работы осталось множество произведений, порой причисляемых критикой к отечественному литературному постмодернизму, но представляющихся далеко не бесспорными как в плане принадлежности к постмодернистской психоидеологии, так и с точки зрения художественного уровня. Во многом сходными причинами обусловлен выбор для анализа исключительно прозаического материала. На наш взгляд, успехи и достижения русского литературного постмодернизма связаны в основном с прозой. Постмодернистский отечественный театр находится еще в процессе формирования и становления, и сегодня трудно разделить восторги некоторых критиков по поводу его успехов и достижений. Российские драматурги, позиционирующие себя в качестве постмодернистов, заняты напряженным поиском нового художественного языка. Аналогичным образом мы с известной долей скепсиса относимся и к широко разрекламированным достижениям отечественной постмодернистской поэзии – прежде всего к представителям московского концептуализма, в творчестве которых, на наш взгляд, рационально-логическое начало, следствием которого становится строгое следование теоретическим постулатам этой влиятельной школы, слишком преобладает над собственно творческими импульсами.

^ Научная новизна диссертации обусловлена в первую очередь преодолением традиционно сложившегося подхода к постмодернистскому дискурсу как эпатажно-игровому по своей природе и перенесением центра тяжести исследования на лежащие в основе отечественного литературного постмодернизма принципы миромоделирования.

^ Теоретическую и методологическую основу диссертации составляют труды отечественных и западных ученых: М. М. Бахтина, Ю. М. Лотмана, Б. М. Гаспарова, А. К. Жолковского, Ю. К. Щеглова, М. Н. Эпштейна, И. П. Смирнова, В. Шмида, Н. Л. Лейдермана, М. Н. Липовецкого, О. В. Богдановой, И. П. Ильина, А. Д. Степанова, И. Н. Сухих, И. Паперно, Б. Гройса, Р. Барта, Х. Гюнтера, Ю. Кристевой, Ж. Делеза, Ж. Бодрийяра, Ж. Деррида и др.

В ходе исследования синтезировано несколько подходов – системный, историко-функциональный, а также использована методика структурного, сравнительно-типологического и интертекстуального анализа.

^ Теоретическая значимость диссертационного исследования определяется изучением взаимосвязи между психоидеологическими основами литературного течения и применяемыми в творческой практике его представителей эстетическими принципами.

^ Практическая значимость работы обусловлена тем, что ее положения и выводы могут стать основой для дальнейшего научного изучения русского литературного постмодернизма и современного литературного процесса в целом. Предлагаемый автором анализ творчества рассмотренных писателей позволяет применять результаты исследования в практике преподавания русской литературы на филологических факультетах, а также использовать их при подготовке общих и специальных лекционных курсов и при создании учебных пособий по современной русской литературе.

^ Основные положения диссертационного исследования, выносимые на защиту:

1. Русский литературный постмодернизм – это оригинальное литературное течение, специфика которого определяется особым взглядом на мир.

2. Для научного осмысления такого явления, как постмодернизм, необходимо перенести центр тяжести исследования с изучения формально-технических приемов на глубинные психоидеологические основы.

3. Специфика постмодерной психоидеологии в значительной мере определяется способностью творческого индивида взглянуть на один объект с двух или нескольких различных, а чаще всего противоположных друг другу, точек зрения одновременно.

4. Наличие в тексте какой-либо четкой и жесткой позитивной программы, равно как и однозначное отрицание чего бы то ни было, несовместимо с психоидеологией постмодерна. Как правило, автор-постмодернист разворачивает какую-либо доктрину или проповедь для того, чтобы потом, в рамках того же текста, ее дезавуировать. Соответственно, основу постмодернистского текста чаще всего составляет сугубый оксюморон – развенчивающая апология (или апологетическое развенчание).

5. Непоследовательность и противоречивость как основные принципы постмодернистской поэтики рождаются естественным образом на основе специфического мироощущения и психологического состояния творческого индивида, а не в результате сознательного и преднамеренного следования неким внешним установкам.

6. Несмотря на бросающуюся в глаза (и подчас шокирующую) идейно-эстетическую новизну, отечественный постмодернизм обнаруживает органическую связь с предшествующими культурными формациями.

7. Постмодерная психоидеология связана с карнавальным мироощущением, основанном на полном неприятии любых форм иерархического миропонимания, и с логикой карнавального мира, все образы которого амбивалентны, «объединяют в себе оба полюса смены и кризиса: рождение и смерть (образ беременной смерти) благословение и проклятие (благословляющие карнавальные проклятия с одновременным пожеланием смерти и возрождения), хвалу и брань, юность и старость, верх и низ, лицо и зад, глупость и мудрость».2

8. Расхожее представление о несовместимости постмодернизма и русской классической литературы Х1Х в. следует признать ошибочным. Корни современного отечественного постмодерна уходят глубоко в реалистические слои национальной культуры. Морализаторский монологизм, якобы органически присущий русской классике, чаще всего попросту вчитывается интерпретаторами в художественные тексты Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, А.П. Чехова, проникнутые духом поиска истины и обнаруживающие всецело полифоническую природу.

9. Специфика отечественного литературного постмодернизма, помимо всего прочего, определяется той особой ролью, которую в русской словесности ХХ века сыграл неведомый западному миру социалистический реализм. В отличие от Запада, где постмодернизм возник из недр модернизма, ему же себя противопоставлял и с ним вел напряженную полемику, российский постмодернизм родился буквально на обломках тоталитарной культуры, от нее полемически отталкивался, ее эстетику пародировал, с ней же ощущая при этом и некое парадоксальное родство.

10. Предпостмодернистские начала в соцреалистическом дискурсе связаны прежде всего с оригинальным совмещением реалистических и сказочно-мифологических элементов: в соответствии с основными постулатами социалистического реализма, советский писатель должен был соединять в своем тексте достоверное изображение действительности и утопический проект её гармонизации, что зачастую порождало оригинальный оксюморонно-эклектический эффект, отчасти предвосхитивший парадоксальную постмодернистскую амбивалентность.

^ Апробация работы. Основные положения диссертации изложены в опубликованных монографиях и статьях, были представлены в виде докладов на межвузовских научно-практических конференциях преподавателей и аспирантов Филологического факультета СПбГУ (2005, 2007, 2008, 2009, 2010).

Структура работы. Диссертационное сочинение состоит из введения, шести глав, заключения и списка использованной литературы.

^ ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
В первой главе диссертации «Реалистические предпосылки русского литературного постмодернизма» речь идет о весьма отдаленных корнях и истоках отечественного постмодернизма, лежащих в сфере так называемого канонического реализма.

Исключительно морализаторский монологизм канонически-традиционной отечественной литературы есть скорее миф, ибо в большинстве произведений русской классики без труда обнаруживается специфическая амбивалентность, принимающая форму постоянных колебаний между pro и contra.

В данной главе предпринимаются не попытки доказать сомнительный факт «постмодерности» произведений того или иного русского классика, но попытки выявить вызревавшие в недрах русской литературы ХIХ века мировоззренческие и эстетические особенности, которые впоследствии сформировались в тенденцию развития и привели к возникновению нынешней постмодернистской культуры.

Главное внимание в первой главе уделяется творчеству А. Чехова, поскольку из русских классиков именно он ближе всех подошел к постмодернистскому отказу от иерархического миропонимания. Как справедливо отмечает П.  Долженков, «мир произведений Чехова – мир неопределенности, неясности, предположительности, неизвестности, расплывчатости контуров».3 Чехов продемонстрировал поистине поразительную способность взглянуть на один и тот же объект с разных, подчас противоположных и взаимоисключающих, точек зрения, сознавая при этом, что ни одна из представленных позиций не является истинной. «Ситуации неопределенности в чеховских произведениях, построение произведений по принципу неопределенности являются отражением на уровне поэтики представления Чехова о том, что человеческие знания имеют лишь предположительный характер»,4 – «люди живут в мире, который им неведом».5

Известно, что на протяжении длительного времени многие чеховские тексты истолковывались в традиционно-морализаторском духе. Оценочно-нравоописательный элемент вычитывался интерпретаторами, как правило, одним и тем же способом: точка зрения того или иного героя (чаще всего рассказчика) объявлялась авторской позицией. «Не редкость исследования, в которых весь творческий путь Чехова конструируется на основе эволюции высказываний действующих лиц».6

Современные чеховеды склонны объяснять такого рода аберрации главным образом косностью и методологической беспомощностью своих предшественников. Между тем очевидно, что трактовки, основанные на отождествлении точки зрения чеховского рассказчика с авторской позицией, возникли не случайно и не на пустом месте. Следует признать, что многие тексты Чехова дают весьма веское основание для восприятия их в нравоописательном ключе. «Ситуация неопределенности» применительно к чеховскому дискурсу и заключается в том, что читатель в пределах заданной идейно-художественной структуры вправе расставлять смысловые акценты так или иначе, по своему разумению – в окончательную и фиксированную форму истолкование, похоже, вылиться не может и всегда будет сохранять гипотетический характер.

Те особенности, которые позволяют уподобить, хотя и с оговорками, чеховскую эстетику постмодерной, раскрываются в данной главе диссертации в ходе анализа хрестоматийно известного рассказа «Крыжовник» (1898), который входит в так называемую «маленькую трилогию». Как прежние, так и нынешние исследователи полагают, что идейно-художественная целостность данного чеховского цикла, прежде всего, обусловлена мотивом «футляра»: «Каждая из трех историй, по существу, повествует о «ложных представлениях», овладевающих различными людьми».7

Образ любителя крыжовника Николая Ивановича Чимши-Гималайского как правило трактуется, в полном соответствии с позицией героя-рассказчика, как образ жертвы «ложного представления», овладевшего его сознанием. Как в узком контексте «маленькой трилогии», так и в общем контексте чеховского творчества жизненный путь приводит этого человека к нравственной деградации, заслуживающей безоговорочного осуждения. Между тем при внимательном чтении текста обнаруживается, что возможность критического отношения к точке зрения рассказчика-обличителя (а следовательно, и возможность интерпретации всего произведения в прямо противоположном общепринятому ключе) не просто обозначена, но явно и очевидно эксплицирована.

Традиционная трактовка текста основана на доверии рассказчику: в изложении Ивана Ивановича осуществленная мечта брата жить на своем участке земли, иметь дом и сад предстает уродливым извращением; он произносит знаменитую фразу о том, что это трупу достаточно трех аршинов земли, а живому человеку нужен целый мир. Но при объективном взгляде на ситуацию трудно разделить негодование рассказчика (и большинства интерпретаторов произведения) в связи с невинным желанием Николая Ивановича разводить собственный крыжовник и есть его. Разумеется, опасностью для общества могло бы обернуться стремление героя насильственно, подобно Беликову из «Человека в футляре», навязывать окружающим свои поведенческие принципы и ценностные ориентации – но ведь Николай Иванович никого не заставлял есть плоды личного сада и отнюдь не требовал, чтобы другие люди, по его примеру, переселялись из городов в усадьбы. Герой не использовал для достижения своей скромной цели аморальных средств, он всю жизнь трудился честно. Правда, рассказчик возлагает на брата ответственность за смерть его жены, но в данном случае субъективность его позиции особенно очевидна: он и сам не скрывает, что опирается на слухи, а главным же образом – на собственные домыслы.

В финале достигает кульминации разительное противоречие между материалом и аффективным пафосом рассказчика. Описывая, с каким умилением счастливый брат ест выращенный в собственной усадьбе крыжовник, рассказчик обрушивается на него с таким негодованием, словно новый помещик совершил какие-то ужасные злодеяния. Эту реакцию Ивана Ивановича при всем желании трудно признать соответствующей ситуации – совершенно очевидно, что перед нами субъект, находящийся в состоянии крайнего нервного возбуждения.

Нет сомнения, что рассказчика в первую очередь раздражает довольство собственного брата, он откровенно признается также, что для него нет более тягостного зрелища, чем счастливая семья. Воздерживаясь от слишком категоричных выводов и обобщений, можно предположить, что герой не питает особо теплых чувств к роду человеческому. Возможно, именно этим отчасти объясняется профессия Ивана Ивановича, связанная с лечением животных, а также и его одинокое существование «на конском заводе».

Но значит ли все выше сказанное, что традиционную интерпретацию рассказа, основанную на доверии к позиции Ивана Ивановича, следует признать безосновательной и в корне неверной? Отнюдь нет. Развернутый в диссертации анализ текста рассказа «Крыжовник» не следует воспринимать как попытку доказать, будто бы целевая установка Чехова состояла в последовательной дискредитации героя-правдоискателя.

Ошибочной является трактовка рассказчика Ивана Ивановича в качестве героя-резонера, рупора авторских идей. Однако любые попытки дать четкую моральную оценку персонажам произведения неизбежно будут носить дискуссионный и всецело субъективный характер. Перед нами весьма характерная для Чехова ситуация принципиальной и сугубой неопределенности. Характеры героев «Крыжовника», братьев Чимша-Гималайских, наделены поистине универсальной амбивалентностью: постоянно балансируя между хорошим и плохим, они ускользают от любых завершающих определений. Текст позволяет отнестись к герою-рассказчику и с антипатией (увидеть в нем озлобленного невротика, одержимого человеконенавистничеством и завистью ко всем, кто, в отличие от него самого, испытывает радость и счастье), и с симпатией – как к наивному, но чистому душой мечтателю-идеалисту донкихотского склада. Точно так же автор дает читателю возможность увидеть в младшем Чимше-Гималайском либо деградирующего обывателя, либо вполне нормальную, разве что несколько чудаковатую, личность, сумевшую осуществить невинную мечту о выращивании крыжовника на собственном клочке земли.

Фактически понятие реальности у Чехова конструируется производно от тех концептуальных схем, которые обусловлены представлениями конкретного индивида, – а это означает решительный отказ от иерархического миропонимания.

В главе второй «Соцреалистические корни постмодерна» речь идет о парадоксальных связях отечественного литературного постмодернизма с социалистическим реализмом. В России постмодернизм рождается буквально на обломках тоталитарной культуры, от нее полемически отталкивается, ее эстетику всячески выворачивает наизнанку и пародирует, с ней же ощущая при этом и некое парадоксальное родство.

На первый взгляд, искусство социалистического реализма – политически ангажированное, одержимое иллюзией обретения «последней истины» и проникнутое верой в существование безусловной реальности – не имеет ничего общего с принципиальной амбивалентностью постмодерна. Однако с пресловутой верой соцреализма в реальную действительность все обстоит далеко не просто. На деле функционирование тоталитарной культуры определялось сложным взаимодействием множества тенденций, одна из которых состояла в стирании граней между правдой и вымыслом.

Как было сказано в уставе Союза советских писателей, социалистический реализм «требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии».8 И далее уточнялось, что «правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма».9 В этой дефиниции предельно четко обозначено главное противоречие соцреалистического дискурса, специфика которого была обусловлена сосуществованием двух разнонаправленных установок: писатель, представитель соцреализма, обязан был воспроизводить реалии современности и одновременно всматриваться в туманное грядущее, разворачивая программу трансформации действительности. «Изображая настоящее, он слышит ход истории, заглядывает в будущее. Он видит недоступные обыкновенному глазу «зримые черты коммунизма»», – писал А. Синявский (Абрам Терц) в статье «Что такое социалистический реализм».10 Соцреалистический текст соединял в себе достоверное изображение действительности и утопический проект её гармонизации. Этот сплав создавал оригинальный оксюморонно-эклектический эффект.

В мироощущении подлинного социалистического реалиста обнаруживается очень важный элемент, который в значительной мере и обеспечивает парадоксальное сходство тоталитарной культуры с постмодерном, – сомнение в существовании реальности. Такого рода скепсис был необходим творческому индивиду, чтобы искренно проникнуться духом и пафосом соцреалистического искусства, основанного на эклектическом соединении миметического и утопически-мифологического начал.

В первом разделе второй главы «Бегство от реальности» эта особенность рассмотрена на материале двух знаменитых произведений, которые, по общему справедливому мнению, и положили начало социалистическому реализму: «Что делать?» Н. Чернышевского и «Мать» М. Горького.

Анализ романа «Что делать?» позволяет сделать вывод о том, что его замысел, основу которого составил автобиографический материал, был обусловлен, прежде всего, дерзкой попыткой трансформации эмпирической реальности. Женившись, вопреки возражениям родителей и знакомых, на девушке с очень сложным и специфическим характером, молодой теоретик Н. Чернышевский придумывает затем целую замысловатую этическую систему для полного оправдания ее поведения. В итоге моральные и интеллектуальные особенности супруги получают блестящее логическое объяснение и обоснование: она – новый человек и ей тесны прежние убогие этические нормы. В романе возникает образ подвала – символ прежнего существования под властью предрассудков. Выдвигается требование: все должны жить по новым принципам. Это явление И. Паперно назвал «трансформацией реальности».

Реализованный в романе принцип трансформации реальности, фактически положивший начало соцреалистическому искусству, вырос из оригинального мироощущения Н. Чернышевского, которое сформировалось довольно рано. Уже в молодости будущего теоретика «более всего <...> пугает отсутствие или скудость эмоционального отклика на события и впечатления от окружающей действительности»,11 именно это отсутствие непосредственного эмоционального отклика на внешние события и ведет «к ощущению неуверенности в реальности окружающего мира».12

Далеко не случайно лейтмотивом очень многих сочинений Н. Чернышевского, включая знаменитый роман о «новых людях», является мысль об относительности всех оценок, всех людских мнений. Люди внушаемы и легко оказываются под влиянием навязываемых им стереотипов. Где же тогда объективная истина? Что реально, а что иллюзорно? «Двусмысленность и иллюзорность реальности, разрыв между видимым, которое обманчиво и иллюзорно, и реальным смыслом явлений, скрытым или замаскированным – одна из сквозных тем романа».13 То, что выглядит как фантазия, легко может обернуться реальностью – и наоборот. Если постараться, то действительностью можно манипулировать – фикцию поставить на место факта и превратить в реалию. Можно все оправдать и все очернить, можно поменять знаки местами. В своих текстах, прежде всего в романе «Что делать?», Н. Чернышевский «ставил перед собой огромную задачу – разработать конкретные приемы мысленного овладения действительностью и контроля над ней».14

Во многом аналогичным образом противоречие между присущей традиционному реализму тенденцией к достоверности и утопической трансформацией действительности проявилось и у другого основоположника соцреализма, М. Горького, в романе «Мать».

Жанровая специфика романа определяется тем, что романтическая схема, связанная с идеей полного преображения мира, сосуществует и взаимодействует с реалистическим изображением российской действительности начала ХХ века. Возникает целый ряд интересных противоречий, наиболее очевидным из которых оказывается противоречие между тем, как характеризуют самодержавный строй в своих высказываниях герои-революционеры, и тем, как этот строй изображает автор, когда выходит за рамки утопической тенденциозности.

В речах Павла Власова и его товарищей русская действительность предстает сущим адом, однако парадоксальным образом все леденящие душу ужасы и кошмары преступной власти остаются исключительно в сфере революционной риторики. Когда же М. Горький переходит непосредственно к изображению реалий русской жизни, в особенности власть имущих, вместо ожидаемых кровопийц и садистов перед читателем предстают вполне обыкновенные люди – разумеется, весьма несовершенные, но в целом мало чем отличающиеся от своих обличителей-революционеров.

Горьковское произведение с полным основанием может быть названо зеркалом русской революции. В нем запечатлена печальная картина: общество тяжело болеет, народные массы (включая, разумеется, солдат и нижних чинов полиции) находятся на крайне низком, поистине варварском уровне духовно-нравственного и культурного развития. Они живут во власти групповых иллюзий и в своих бедах и несчастиях склонны обвинять неких врагов – только для одних это буржуи и полицейские, а для других, наоборот, смутьяны-социалисты. В обоих случаях «вражеский» образ предельно мифологизирован. Революционеры распространяют слухи о практикуемых полицией и тюремщиками пытках и тайных казнях, и народ охотно подхватывает эти легенды. Аналогичным образом и о социалистах в народе ходят страшные истории, что они дали зарок не стричь волос, пока не убьют царя, на своих сходках секут друг друга, как члены секты хлыстов, и т. д. Сталкиваются противоположные, но в одинаковой мере далекие от реальности фантазийные представления. Ненавидящих власть значительно больше, а значит, победа революционных сил предрешена. Однако ни к какой социальной гармонии такая победа, разумеется, привести не может.

Таким образом, можно констатировать, что автор романа весьма трезво оценивал ситуацию в стране. А его утопический порыв в «светлое царство братства» в значительной степени явился реакцией на мрачные реалии отечественного бытия. В этой связи неслучайной представляется та роль, которая отведена в романе фактору веры. Именно на веру возлагают все надежды герои-революционеры, близкие автору.

Специфическое богостроительство Горького основано на убежденности в том, что действительность можно трансформировать путем манипулирования групповыми фантазиями масс. За такой позицией основоположника социалистического реализма угадывается, прежде всего, глубочайшее сомнение в самом существовании эмпирической реальности. Автор романа «Мать» никогда не мог до конца избавиться от мысли, что действительность есть не что иное, как производное от наших субъективных представлений. Об этих мучительных мыслях М. Горький поведал в автобиографическом рассказе «О вреде философии». Не случайно писатель проявлял огромный интерес к магии и оккультизму15 и вынашивал мечты о полном уничтожении материи и превращении всего мира в чистую «психику»: «Ничего, кроме мысли, не будет, все исчезнет, претворенное в чистую мысль».16

Представляется важным и то обстоятельство, что основоположники социалистического реализма Н. Чернышевский и М. Горький, разрабатывавшие методы манипулирования реальностью, терзались тяжелыми сомнениями в самом её существовании. Эти сомнения станут неотъемлемым, хотя и незримым, атрибутом так называемой тоталитарной культуры. Ими во многом и определяется парадоксальное родство соцреалистической психоидеологии с постмодерной.

Во втором разделе второй главы «Эклектика в эстетике соцреализма и постмодернизма» речь идет о такой художественной особенности и соцреалистического, и постмодернистского дискурсов, как эклектичность. Анализ ряда произведений социалистического реализма («Судьба барабанщика» А. Гайдара, «Кружилиха» В. Пановой, «Русский лес» Л. Леонова и др.) позволяет обнаружить оригинальное совмещение реалистических элементов со сказочно-мифологическими. Вопрос о причинах наличия даже в самых одиозных текстах сталинского времени вполне реалистических компонентов сложен и требует специального изучения. Одна из этих причин, как представляется, связана с собственно пропагандистскими функциями тоталитарного искусства. Соцреалистический текст должен был оказать на читателя мощное воздействие, вызвать прилив энтузиазма, стремление стать таким же, как изображенные в книге положительные герои. Для достижения данного эффекта требуется высокий уровень сопереживания, а это, в свою очередь, предполагает необходимость веры в возможность (хотя бы гипотетическую) изображенного. Читатель должен был поверить в реальность описанных в начале произведения невзгод, чтобы потом увлечься последующими подвигами и свершениями. Еще одним важным фактором, который способствовал превращению соцреалистического текста в подобие лоскутного одеяла, была мощная идеологическая цензура.

Подвергая соцреалистический канон иронической деструкции, творцы постмодернизма, в большинстве своем, были далеки от либерального презрения к нему, их тяжба с тоталитарной культурой всецело амбивалентна. Специфика отечественного постмодерна до самого последнего времени в значительной мере определялась постоянной пародийно-иронической оглядкой на соцреалистический канон.

В третьем разделе второй главы «Эклектическое искусство Абрама Терца» известное эссе «Что такое социалистический реализм» последовательно рассматривается как текст, являющий собой едва ли не первый в отечественной литературе образец подлинно постмодернистского мироощущения. Суть заключается не только в самом содержании идей, сформулированных в статье, но и в том, как их излагает автор. На первый взгляд, статья представляет собой безусловное развенчание соцреализма – развенчание в форме иронической апологии, нечто вроде «похвального слова глупости». Автор якобы восхищается «достижениями» коммунистического режима и тоталитарной культуры, на самом деле издеваясь над ними и раскрывая их несостоятельность. Так статью до сих пор и воспринимают некоторые интерпретаторы, однако более внимательный взгляд на этот текст обнаруживает его тотальную оксюморонную амбивалентность: перед нами апология, начиненная изнутри развенчанием, и развенчание, постоянно оборачивающееся апологией.

Детальный анализ текста показывает, что убийственно-иронические «славословия» в адрес творцов социалистической культуры, издевательские «восторги» по поводу мнимого превосходства «шедевров» Бабаевского, Грибачева и Сурова над классикой неуловимо переходят у А. Терца в серьезную и весомую аргументацию, которая используется для защиты тоталитарного искусства (оно в статье трактуется как религиозное) от нападок и претензий. В результате читателю статьи практически нечего добавить ни к злым насмешкам над социалистическим реализмом, ни к доводам в его защиту: авторская мысль подлинно амбивалентна и «ризоматична». Статья являет собой сплав искреннего пафоса и блистательной пародии на пафос – причем отделить одно от другого зачастую не представляется возможным.

В статье «Что такое социалистический реализм» есть только одно лейтмотивное суждение, с которым решительно невозможно согласиться. А. Терц резко осудил эклектизм, заявив, что он противопоказан искусству. Конкретно речь идет о характерных для советской литературы 50-х годов ХХ века попытках совмещения традиционно-реалистического изображения действительности с плакатно-лубочными «положительными героями», а также одами в адрес коммунистической партии и ее вождей. Такое эклектическое совмещение, по мнению А. Терца, «приводит к самой безобразной мешанине»: «Персонажи мучаются почти по Достоевскому, грустят почти по Чехову, строят семейное счастье почти по Льву Толстому и в то же время, спохватившись, гаркают зычными голосами прописные истины, вычитанные из советских газет…»17 Но именно принципиальная установка на эклектизм прежде всего сближает социалистический реализм и постмодернизм. Парадоксальность мышления А. Терца заключается в том, что, осудив (на словах) эклектизм соцреалистического искусства, он сам продемонстрировал в своей статье яркие образцы эклектизма – правда, уже постмодерного.

Как показано в диссертации, автор статьи «Что такое социалистический реализм», подобно персонажам советской литературы, совершающим скачки от чеховской грусти к обличению империалистов, соединяет в своей работе несоединимое: от насмешек над коммунистической идеологией и «шедеврами» тоталитарной культуры внезапно переходит к одам революции и порожденному ей искусству. Критика эклектики, развернутая в статье, представляющей собой яркий пример эклектизма, – еще одна иллюстрация к тезису о том, что постмодерный текст чаще всего являет собой оксюморон – развенчивающую апологию.

В статье «Что такое социалистический реализм» возникают контуры целостного мирообраза, который можно, хотя и с оговорками, условно, дефинировать как постмодернистский. В этой системе координат любые традиционные разговоры о прогрессе и регрессе, о добре и зле обнаруживают полную бессмысленность. Всякий прогресс есть в то же время и регресс, а добро также является злом – и наоборот. Всякая целенаправленная человеческая деятельность приносит результат, прямо противоположный ожидаемому. Ибо призрачно и фиктивно само существование прогресса и регресса, добра и зла, деятельности и ее результатов. Такую позицию вполне допустимо трактовать как бегство от действительности, как отказ от познания бытия, однако в ней можно разглядеть и мудрость, связанную с категорическим неприятием любых иллюзий. Специфическая постмодернистская ирония (в диссертации она условно именуется «иронией отчаяния») есть в известной мере результат осознания беспомощности человеческого ума перед лицом бесконечно сложных и глубоких онтологических проблем.

Блистательный парадоксолист и ироник, назвавший свою эстетику «эстетикой провокации»,18 Синявский-Терц и в жизни не раз демонстрировал способность совмещать несовместимое, порой совершая головокружительные кульбиты, напоминающие зигзаги мысли в статье «Что такое социалистический реализм». Как будто иллюстрируя этот свой текст, Синявский-Терц, непримиримый диссидент, после долгой борьбы против коммунизма начал в последние годы жизни печататься в коммунистических газетах, выступая уже против либералов и демократов.
  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПримерные программы вступительных испытаний в высшие учебные заведения русский язык
Современный русский литературный язык как предмет научного изучения. Русский литературный язык нормированная и обработанная форма...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПрограмма вступительного испытания по русскому языку
Современный русский литературный язык как предмет научного изучения. Русский литературный язык – нормированная и обработанная форма...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПрограмма вступительных испытаний по русскому языку
Современный русский литературный язык как предмет научного изучения. Русский литературный язык нормированная и обработанная форма...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПрограмма итогового государственного экзамена по дисциплине «современный русский язык»
Современный русский язык как объект изучения. Понятие “современный русский литературный язык”. Лингвистические дисциплины, изучающие...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconОсновные теоретико-литературные понятия
Историко-литературный процесс. Литературные направления и течения: классицизм, сентиментализм, романтизм, реализм, символизм, акмеизм,...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика icon1. Границы понятия «современный русский язык». Русский литературный...
Границы понятия «современный русский язык». Русский литературный язык как нормированная и кодифицированная форма существования русского...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПлан. Введение. Начало творческого пути. Серийное домостроение
«Эстетика инженера и эстетика архитектора связаны единством, но первая из них переживает бурный расцвет, а вторая мучительно деградирует»">

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconПрограммы вступительных экзаменов в гоу впо бийский Педагогический...
Современный русский литературный язык как предмет научного изучения. Русский литератур­ный язык — нормированная и обработанная форма...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика icon«Постмодернизм как литературный феномен творчества Л. Петрушевской»...
Уфой. После войны вернулась в Москву, окончила факультет журналистики Московского университета. Работала корреспондентом московских...

Русский литературный постмодернизм: психоидеологические основы, генезис, эстетика iconЛитературный язык -это, разумеется, далеко не одно и то же, что язык...
Он не только обслуживает все сферы национальной жизни русского народа, но и служит языком межнационального общения">