Hат Пинкертон и современная литература




НазваниеHат Пинкертон и современная литература
страница3/4
Дата публикации19.02.2015
Размер0.77 Mb.
ТипЛитература
lit-yaz.ru > Литература > Литература
1   2   3   4

5
Так вот каким вынырнул Шерлок Холмс через три, через четыре года после того, как он утонул в пучине готтентотского моря.

И глянув ему в лицо, и заметив, как страшно он переменился, и зная, что перемена эта не случайная, а необходимая, неизбежная, созданная миллионами людей, воплотившими в нем свою душу, я вижу, что все пропало, и что надежды ниоткуда ожидать нельзя.

Ведь то, что миллионный готтентот сделал с Шерлоком Холмсом — то же самое он делает со всеми явлениями и идеями, какие только ни встретит у себя на пути. Эволюция Шерлока Холмса есть только крошечный пример его влияния на все окружающее. Он отобрал у Шерлока скрипку, он скинул с него последние лохмотья Чайльд-Гарольдова плаща, он отнял у него все человеческие чувства и помышления, дал ему в руки револьвер и сказал:

— Иди и стреляй без конца, и, главное, чтобы больше крови. Кого не застрелишь, веди на смертную казнь. Это мне нравится больше всего. За геройство получишь кошелек. И не нужно тебе твоей Бэкер-Стрит, заведи себе шпионскую контору. Герои должны содержать контору. И потом, о мой Бог, мой кумир, мой идеал — прицепи у себя под жилетом серебряный полицейский значок. Это так хорошо, чтобы мировые герои носили под жилетами полицейские значки.

И неужели вы думаете, что за эти три-четыре года он только и переделал, что Шерлока Холмса. А я — повторяю, — не могу сейчас найти ни одного такого предмета, который бы избежал его рук. Всюду, везде, во всех сферах жизни из мещанского Шерлока Холмса делается готтентотский Нат Пинкертон, и теперь, увидав этого Пинкертона, мы видим, что напрасно мы так проклинали когда-то мещанство, напрасно мы так его боялись; право, оно было не очень плохо, — и напрасно Герцен печалился, думая, что “мещанство окончательная форма западной цивилизации, ее совершеннолетие” [Цитируется работа А.И.Герцена “Концы и на­чала. Письмо седьмое”. В современном издании: Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 16. М., 1959. С. 183]. О, если б это было так, если бы Шерлок Холмс был окончательной формой литературы и не превратился бы на наших глазах в Пинкертона!

Увидав перед собой Пинкертона, мы поняли — к сожалению, поздно, — что мещанство было еще положительной ценностью, что оно рядом с готтентотами идеал добра, красоты и справедливости, и вот мы готовы воззвать к нему:

— О, воротись! Ты было так прекрасно! Ты душило Байрона, Чаттертона, Уайльда, Шопенгауэра, Ницше, Мопассана, ты соз­дало Эйфелеву башню, позабудем все, воротись! Только бы не Нат Пинкертон! Уж лучше бы нам обрасти длинной шерстью и, махая хвостами, убежать на четвереньках в леса — только бы не Нат Пинкертон. Воротись же скорее, “чумазый”, воротись, “че­ловек в футляре”, Хлестаков, Смердяков, Бессеменов, Передо­нов, мы всем теперь будем рады, мы забудем уже эту скверную привычку — в каждой повестушке, в каждом фельетончике непременно “посрамлять буржуазию” и “протестовать против мещан­ства”. Вернитесь же, вернитесь назад!

Доброе старое мещанство! Каково б оно ни было, — оно было социология, а Нат Пинкертон — ведь это уже зоология, ведь это уже конец нашему человеческому бытию — и как же нам не тосковать о мещанстве!

Доброе, старое, британское мещанство — создавшее Дарвина, Милля, Спенсера, Гексли, Уоллеса [Перечислены имена философов и естество­испытателей, авторитетных в среде позитивистов-шестидесятников: английско­го философа Джона Стюарта Милля (1806—1873), Герберта Спенсера (см. далее примечания к статье “Вербицкая”), английских естествоиспытателей Томаса Генри Гексли (1825-1895) и Альфреда Рассела Уоллеса (1823-1913), вместе с Чарльзом Дарвином разрабатывавших теорию естественного отбора], — оно так любило нашу челове­ческую культуру, что, создав из себя и для себя Шерлока Холмса, оно и в нем, в вольнопрактикующем сыщике, возвеличило эту культуру: силу и могущество логики, обаятельность человеческой мысли, находчивость, наблюдательность, остроумие.

О, конечно, Шерлок Холмс нелеп и смешон со всеми своими силлогизмами, но важно то, что именно силлогизмы восславили в нем доброе, старое, британское мещанство.

Вы помните, — это на каждой странице, — Шерлок сидит, си­дит у себя на Бэкер-Стрит, глядит на постылого своего Уотсона, да ни с того, ни с сего и скажет:

— Вы уже стали заниматься медицинской практикой.

— Откуда вы знаете? — вопрошает неизменно Уотсон.

— Оттуда же, откуда я знаю, что у вас неуклюжая служанка.

— Все, что вы говорите, верно, но откуда, откуда вы это знаете?

Холмс тогда улыбается, потирает свои длинные, нервные ру­ки и говорит:

— Это очень просто! На внутренней стороне вашего левого сапога, как раз в том месте, куда падает свет, я замечаю шесть ца­рапин, идущих почти параллельно одна другой. Очевидно, кто-то весьма небрежно снимал засохшую грязь с краев каблука. Отсюда два вывода: во-первых, вы выходили в дурную погоду, а во-вто­рых, у вас в доме имеется скверный экземпляр лондонской при­слуги, не умеющей чистить сапоги. Что касается вашей практики, то надо быть уж очень большим тупицей, чтобы не причислить к корпорации врачей человека, от которого несет йодоформом, у которого на правом указательном пальце черное пятно от ляпи­са, а оттопыренный карман сюртука ясно указывает на местона­хождение стетоскопа... Кроме того, я хорошо вижу, что окно в ва­шей спальне находится с правой стороны.

— Откуда вы знаете? — снова спрашивает Уотсон, который для того и существует, чтобы спрашивать: откуда вы знаете?

— Друг мой, это очень, очень просто. В это время года вы бреетесь при дневном свете. С левой стороны вы выбриты хуже, а около подбородка совсем скверно. Ясно, что левая сторона у вас хуже освещается, чем правая.

Конечно, в этих милых силлогизмах все посылки на костылях, но все же, как-никак, это силлогизмы. Доброе, старое британское мещанство здесь, как умело, выразило свой восторг пред умом человеческим, пред его беспредельной силой. Для своих читателей Шерлок велик именно такими силлогизмами.

У Ната же Пинкертона, как мы видели, вместо силлогизмов кулак. Готтентот, конечно, тотчас же отнял у Шерлока силлогизм, чуть Шерлок попал к нему в руки. Правда, в “Похождениях Ната Пинкертона” я встретил такое место. Пинкертон говорит одному важному чиновнику:

— Как только преступник оставит судно, мы тихонько спустимся в воду и поплывем за ним, чтобы узнать, где он прячет свою добычу. Таким образом, я надеюсь, нам сразу же удастся накрыть все разбойничье гнездо — и отправить всех на электрический стул.

Чиновник в восторге.

— Можно только удивляться вашему логическому мышлению, — говорит он.

Ах, если это логическое мышление, то что такое зуботычина?

И вот я все хочу показать, что та эволюция, которую на наших глазах пережил Шерлок Холмс, — не случайная, и постигла все наши культурные ценности. Эволюция Шерлока Холмса есть только символ нашей общей эволюции. И когда я вижу, что какая-нибудь идея, какая-нибудь художественная, моральная, философская концепция не успеет появиться в нашем обществе, а уже сейчас же, с безумной скоростью, как угорелая, стремится опошлиться, оскотиниться, загадиться до невозможности, подешеветь, как проститутка, когда я вдумаюсь в ту странную судьбу, которая постигает в последнее время все течения, все направления нашей интеллигенции, которая в год, в месяц, в две недели любую книгу, любой журнал, любого писателя умеет превратить в нечто лопочущее, улично-хамское, почти четвероногое, я понимаю, что это действие того же самого соборного творчества, которым мил­лионный готтентот превратил мещанского Шерлока Холмса в хулиганского Ната Пинкертона. Нет, это не реакция. Реакция только усилила это течение, окрылила его, открыла ему все шлюзы, а оно как было до нее, так и будет после нее. И я думаю: приди те­перь снова на землю Христос, — посмотрели бы вы, что сделали бы наши газеты в два-три дня из Нагорной Проповеди. В два-три дня! Чтобы опошлить Евангелие, человечеству все же нужно бы­ло девятнадцать веков, но теперь это делается в два-три дня. Уди­вительно “ускорился темп общественной жизни”, и может быть, через четыре года, когда над нашими головами будет черно от аэ­ростатов, мы все с успехом займемся людоедством, и если не се­бе, то своим детям вденем таки в носы по железному кольцу.

И вся русская интеллигенция, до последней косточки, тоже проглочена сплошным, миллионным готтентотом, и мы можем по-прежнему писать статьи, рисовать картины, быть Шаляпины­ми, Андреевыми, Серовыми, — но нас будут слушать, и смотреть, и судить, и ценить готтентоты.

И как оно произошло, это каннибальство? Ведь не было же как будто и столкновения между интеллигенцией и готтентотом, ведь мы не вспомним ни одной между ними стычки. Конечно, нет! Готтентоты, как более сильное племя, покорили нашу интел­лигенцию, не пролив ни кровинки: они ассимилировали ее, они совершенно слились с нею, они подчинили ее если не своей куль­туре, то своей арифметике.

— А! ты занимаешься декадентством! — говорили они, — это хорошо. Мы тоже будем заниматься декадентством. И вот рядом с Бальмонтом тысяча готтентотов: Биск, Дикс, Георгий Чулков, Григорий Новицкий и другая такая же паюсная икра — и гля­дишь, декадентство в трактирной газете, декадентство на базар­ном заборе, его хвалит Шебуев, им упивается Пильский — и вот уже нет декадентства, оно проглочено целиком.

— А! вы здесь ницшеанцы! — говорит дальше готтентот. — И я, и я, и я тоже буду ницшеанцем! — И вот он покупает фонограф и заводит его:

— Хочу быть дерзким, хочу быть смелым.

Потом пойдет и изнасилует гимназистку. И на каждом шагу, в каждом фельетоне, за каждой рюмкой крякнет и скажет:

— Так говорил Заратустра!

И смотришь — в два-три года все кончено! Заратустра тоже стал Пинкертоном.

— А! вы здесь боретесь с мещанством? Боритесь, боритесь, я тоже буду бороться, — говорит готтентот. И идет и пишет “Сани­на”, или принимает облик Анатолия Каменского и, еле скрывая кольцо в носу, сочиняет для посрамления буржуазии различные анекдоты и, надрываясь, кричит:

— Долой, долой мещанство! Я вам расскажу, как люди ходили по чужим квартирам. Это оттого, что им враждебно мещанство. Я вам расскажу, как женщина принимала гостей нагишом — это для того, чтобы посрамить мещанство. Я вам расскажу, как одна прекрасная дама предложила разыграть себя в карты, это для того, чтобы посрамить мещанство. Я вам расскажу, как по пути из Петербурга в Саратов офицер насиловал четырех женщин, —это он для того, чтобы посрамить мещанство, и так дальше, и так дальше, и так дальше...

А! вы здесь взываете к Дионису и прославляете какую-то стихийность; это и я могу, — говорил готтентот, и тотчас же превратился в Дмитрия Цензора, в Александра Рославлева, в Якова Година, - и уж не знаю в кого, и вот запестрело на всех заборах:
Воскресни, зверь, и, солнце возлюбя,

Отвергни все, что божеским казалось.
Или:
Любите так чисто и свято, как звери.
Или:
Что может быть ярче, что может быть краше

Звериного счастья двух юных сердец.
И так дальше, и так дальше, и так дальше. Смотришь, в два-три года все кончено: Дионис превратился в Пинкертона.

— А! вы здесь добиваетесь какой-то свободы. Я тоже могу добиться свободы, — говорит готтентот, и тотчас же выпускает газету “Понедельник”. — А! вы любите очень писателей, я тоже буду любить писателей, — говорит готтентот и печатает “Календарь писателя”. И так дальше, и так дальше, — таким манером, вежливо, ни в чем никому не переча, приспособляясь и подражая, готтентот пробрался в самые недра нашей интеллигенции, захватил в свои руки все ее дело, — и вдруг в один прекрасный день оказалось, что интеллигенции у нас совсем нет, что она растворилась и потонула в готтентоте, как щепотка соли растворяется и тонет в океане, что на том месте, где мы уже сто лет привыкли видеть интеллигенцию, давно уже сидит татуированный охотник за черепами, а мы не заметили этого, именно только с непривычки, и по-старому продолжаем говорить: “наша интеллигенция”, “наше культурное общество”, “течение нашей общественной жизни”.

И многие думают, что интеллигенция только заболела, только в чем-то переменилась, а она уж давно на погосте и над ней три аршина земли.

А в наследство введен какой-то странный молодой человек, с маленьким колечком в носу.

6
Интеллигенция умерла.

Это не риторическая фигура, не фраза, — для меня это несомненнейшая истина, и я берусь объективными данными дока­зать ее.

Интеллигенты еще остались, но “интеллигенция”, как особая социальная группа, уже не существует. Пропал главный, основ­ной признак этой группы, который собственно и делал интеллигенцию интеллигенцией, и без которого все остальные ее при­знаки несущественны и эфемерны.

Признак этот — единобожие.

Казалось бы, он не так и существен. Казалось бы, каких толь­ко богов не было у интеллигенции! Был нигилист, был босяк Ма­кар Чудра, был сверхчеловек, был пролетарий, был “Федька вели­кодушный” — народ, но — заметьте! — все это по очереди, а нико­гда не владели ею сразу двое или трое из них. Только расставшись с одним навсегда, шла она со страстью к другому.

Русская интеллигенция всегда была моногамна, — а в этом все дело.

^ В каждый данный момент у нее на пьедестале был один бог, и, что всего замечательнее, она не просто служила ему, а непремен­но всегда и везде приносила себя ему в жертву.

То есть не то чтобы приносила, — большей частью она журна­лы читала да по Невскому на извозчиках ездила, — но представле­ние у нее было такое, что она либо того, либо другого бога жерт­ва, что она обреченная, и вот-вот пойдет на костер. На какой кос­тер, все равно, лишь бы на костер.

Без костра она и дня прожить не могла.

Это была как секта каких-то странных фанатиков. В 40-х годах одна секта, в 60-х другая, в 70-х третья, в 90-х четвертая. Тысячи юношей и девушек, высоколобые, седые, сутулые люди вдруг за­ражаются одной (непременно, непременно одной!) какой-нибудь идеей, а других идей и знать не хотят, и за эту, за одну, готовы в огонь и в воду, готовы принять терновый венок то за свое народ­ничество, то за свой марксизм, то за нигилизм, но ничего другого в это время и знать не хотят, на другое ни на что и не смотрят, и все, как один человек, молятся по своему, по сектантскому молит­веннику.

Об этом тысячу раз писалось, и всегда в последнее время с на­смешкой. Мережковский года три назад говорил, рассердившись [Далее цитируется упомянутая выше статья Д.С.Мережковского “Грядущий хам”]:

“У радикальнейших из наших радикалов — нетерпимость рас­кольников, уставщиков, взаимное подглядывание, как бы кто не оскоромился, не осквернился мирскою скверною. И беспоповцы — реалисты, и поповцы — идеалисты, и федосеевцы — марксис­ты, и молокане — народники — каждое согласие, каждый толк ест из собственной чашки, пьет из особого “лампадного стаканчика”, не сообщаясь с еретиками” (“Грядущий хам”).

И даже больше — каждый говорит: “не смей гореть на другом костре, гори на моем”.

Но все же сердиться на это исступленнейшее изуверство не следует: только им и держалась интеллигенция. Есть обществен­ные группы — такие слабые, что фанатизм и сектантская нетерпимость для них единственные условия бытия. В культивировании этого фанатизма — их инстинкт самосохранения.

Интеллигенции и пришлось из чувства самосохранения выра­ботать в себе фанатизм, сектантство, и, не будь этого фанатизма, в России не осталось бы ни одного интеллигента. Повторяю и настаиваю: этот фанатизм не случайный признак, который может быть, а может и не быть, — нет, он самая сущность интеллигенции, основное ее свойство, без которого она немыслима и невозможна.

И вот — это страшно значительно! — два-три года тому назад, когда в интеллигенцию пришел готтентот, фанатизм этот стал ослабевать, сектантство как-то отпустило свои натянутые вожжи, раскольничьи интеллигентские секты перестали волками коситься друг на друга, и все эти 17-ти, 18-тилетние девочки и мальчики, высоколобые сутулые старики вдруг почувствовали впервые, что духовная жизнь — это, пожалуй, вовсе не костер, на котором непременно будто бы нужно сгореть, что вместо одной, единой, всепожирающей Идеи есть еще много других идей, и которые так же хороши, так же ценны, и которым вовсе не нужно служить, а пускай они нам послужат! Изуверское единобожие прошло, и русская интеллигенция перешла к приятному многобожию [Далее Чуковский развивает мысли, которые он ранее высказывал в статьях, включенных в том 6 наст. издания: “О короткомыслии”, “Чудо”, “Мещанин против мещанства” и др., где утверждалось, что исчезают границы между идейными направлениями составлявшие основу литературного процесса начиная с 60-х годов XIX и до начала XX века.].

Гостеприимство для всех сект и для всех учений началось страшное.

Вы помните: это пришло со всех сторон.

Журнал заменился альманахом — и как задорно альманах говорил: у меня Андрей Белый рядом с Семеном Юшкевичем, Валерий Брюсов с Серафимовичем, Куприн с Александром Бенуа. Я терпим, я не сектант, у меня нет фанатизма.

И всем это, помните, понравилось: да, да, это хорошо, что рядом, хорошо, что уже нет фанатизма.

И фанатический прежде толстый журнал стал приспособляться к альманаху и сам стал альманахом, только чуточку это скрывая: в “Русской Мысли” заплясал Городецкий заодно с Крашенинниковым, и рядом с Ремизовым уселась г-жа Щепкина-Куперник; в “Современном Мире” то же самое, а в “Образовании”, если б не посторонние какие-то причины, мы наслаждались бы единствен­ным, невозможным доселе зрелищем: Зинаида Гиппиус и Екате­рина Кускова, Мережковский и Прокопович сидят за одним сто­лом и едят, и пьют из одной миски. Как-то, даже захлебываясь, за­кричали вдруг все журналы: нет, нет, мы терпимы, мы не сектан­ты, у нас ни капельки нет фанатизма!

И помните, сколько вдруг тогда появилось кружков, обществ, лиг, где двери открыты были для всех настежь: приходите все, де­лайте, что хотите, ведь мы терпимы, мы не сектанты, в нас ни капельки нет фанатизма!

И посмотрите на современную критику: какое обилие вдруг появилось в ней лиц, которые ничего не хотят доказать, никакой одной-единственной идеи не проводят, тенденции избегают как огня, а действительно критикуют книги. Разве в России критики когда-нибудь критиковали! Теперь критик Айхенвальд пишет “Силуэты” и, написав “силуэт” Успенского, берется за “силуэт” баснописца Крылова, и, покончив с силуэтом баснописца Крыло­ва, пишет “силуэт” Кнута Гамсуна, а чтобы это вело нас на какой-нибудь костер — этого нет и в помине. Теперь критик Иннокен­тий Анненский пишет “Книгу отражений”, и попробуй, найди ка­кой-нибудь душевный фанатизм у человека, который, прекрасно разобрав “проблему гоголевского юмора”, идет и столь же пре­красно разбирает лирическую поэзию Бальмонта. Множество тем очень хороших, но нет темы, нет той сектантской — все рав­но какой — единственной темы, которая только и давала нашей интеллигенции жизнь. Критик Горнфельд [О критике Аркадии Горнфельде и его книге см. далее в статье “Апофеоз случайности” и в комментариях к ней.] в предисловии к своим статьям пишет, что для него важны не выводы, а только доводы, то есть самое движение мысли, а не то, куда она приведет его, не та цель, ради которой эта мысль у него двигалась. “Цели у меня нет, я просто шевелю мозгами, а вы смотрите, хорошо ли я шеве­лю”, — вот и весь девиз современной критики. Какие мы фанати­ки! Боже сохрани, сектантства у нас ни крошки нет!

В философии вдруг появился Иванов-Разумник и стал на все лады восклицать: “никаких целей нету в жизни, вся цель в настоя­щем, о будущем не загадывайте, живите нынешним днем!” И вдруг вспомнили Льва Шестова, и так кстати пришлось теперь его адогматическое мышление, и его апофеоз беспочвенности, и его ницшеанское amor fati [Любовь к судьбе (лат.)]. Живите, чем придется, любите судь­бу свою, о кострах позабудьте, вы хороши и без костров — таков скрытый общественный смысл всех этих прекрасных книг, и публицист Леонид Галич является только их практическим интерпретатором, когда пишет в “Речи”:

“Пусть вам будет подозрителен всякий, кто не в силах отыскать себе места и из всяких обстановок и положений бежит к иной, осмысленной жизни. Этот смысл неуловим для него... Работник с настоящим призванием не может тосковать и метаться. Ему ни к чему мечтать о феерии; не приходится гоняться за смыслом, потому что этот смысл в нем, в полноте его трудов и усилий”.

Позабудьте, позабудьте о кострах, вы и без костров хороши, — так и слышится в каждом слове. Слава богу, мы не сектанты, у нас нет нисколько фанатизма.

И пошло, и пошло. Все согласились со всеми, все примири­лись со всеми, никто ни с кем ни о чем не спорит, полемика прекратилась, и большевики полюбили Брюсова, Блок похвалил сборники “Знания”, “Нива” напечатала Рукавишникова, нововременец Розанов стал печататься в радикальных журналах — и если где еще есть какой-нибудь фанатик, на него смотрят с жалостью и кивают головой.

Начни теперь доказывать длинную какую-нибудь, куда-нибудь ведущую мысль, тебя и слушать не станут: у всех теперь альманах в голове, и альманах в душе [Немного спустя после того, как эта статья была мною написана и прочитана публично, в русских журналах появились статьи на ту же тему. Из них укажу на “Сумятицу” г. Пешехонова в “Русском Богатстве”. 1908. Кн. Х и “Направленство” И. Бикермана в “Бодром Слове”. 1908. № 2, — а впоследствии и на сборник “Вехи”. - Прим. автора]. Нет, нет, мы совсем не сектанты! Появилось множество просто талантливых людей — это так небывало для русской интеллигенции: Осип Дымов, Борис Зайцев, Крачковский, — и многие до того нефанатичны, что все свое дарование — или всю свою бездарность — устремили на стиль, на стилизацию, на стилизаторство: Кузмин, Ремизов, П. Потемкин, Ауслендер; стилизаторства как самоцели никогда еще не ведала интеллигенция — этому мешал фанатизм, этому мешала “идея”.

И возник новый литературный род — пародия; и откуда-то вдруг, во все газеты, высыпало множество веселых людей, шутников, пересмешников, и каких талантливых: О. Л. Д’Ор, Аркадий Аверченко и царь всех пародистов Измайлов, — и уж самим своим существованием они заявили: ни на каком костре мы гореть не хотим, да и вас не зовем гореть, нам бы передразнить кого-нибудь: Сологуба, Андреева, Блока, написать пародию на Вячеслава Иванова, — с нас и этого достаточно, и с вас пусть будет достаточно. И вся суть в том, что с нас этого и правда достаточно: до того уж пропала всякая обаятельность прежнего интеллигентского сектантства. Надо всей нашей эпохой, как некий девиз, как герб, оказалась та картинка из шебуевского журнала “Весна” [Название журнала — от имени писателя и публициста Шебуева Николая Георгиевича (1874—1937); в период революции 1905 года он издавал сатирический журнал “Пулемет”. Журнал “Весна”, “орган независимых писателей и художников” с постоянным отделом “Газета Шебуева”, подчеркивал собственную независимость от господствующих партий и течений (“в политике — вне партий, в литературе — вне кружков, в искусстве - вне правлений”). Журнал был достаточно маргинальным, но охотно печатал начинающих поэтов, поэтому в нем публиковали свои стихи Н.С.Гумилев, И.Северянин и др. Н.Шебуев ответил Чуковскому в статье “О шебуевщине и прочих вещах. Критические экзерсисы” (подробнее см. выше).], где изо­бражена голая дама и снизу подписано:
В политике — вне партий.

В литературе — вне кружков.

В искусстве — вне направлений.
Теперь все философы, поэты, публицисты, торжествуя, поют вслед за Шебуевым, этим великим выразителем эпохи:
Наш принцип, наш принцип:

Цып-цып-цып, цып, цып, цып!
И никого здесь винить нельзя. Нельзя же прийти к человеку и сказать ему: пожалуйста, будь фанатиком. И когда какой-нибудь старый почтенный публицист клеймит наступившую эпоху и по­рицает всех нас за то, что мы не сектанты, я знаю, что ответить ему. “Посмотрите в сегодняшней газете хронику самоубийств, — хочу я ответить ему, — сколькие среди нас, нефанатиков, еже­дневно лишают себя жизни. Или вы еще не понимаете, что шебуевщина трагична насквозь, что не всякий может прожить без сек­тантства, что альманах в голове и альманах в душе — это наше проклятие и наше страдание, а вовсе не наша вина, за которую нас следовало бы журить и ставить отечески в угол.

Не браните нас, а жалейте. Я знаю многих в наших рядах, для кого в лоне интеллигенции было бы счастие, для кого шебуевщина — смерть. И не потому ли они идут к шебуевщине, что интелли­генция есть мертвое тело, и дух от нее отошел?

Печатаются книги, читаются лекции, новых писателей появ­ляется множество, — но интеллигенции уже нет и не будет. Ибо нет Идеи. Есть множество идей, но нет единственной. Есть мно­жество литераторов, но нет литературы. Интеллигенция, повто­ряю, только и могла существовать, когда она была сектой, кастой, племенем людей, посвященных одной богине, обреченных одно­му жертвенному костру.

Стоило только пропасть этой одной богине, стоило кончить­ся сектантству, и интеллигенция, как всякая подобная секта, должна была умереть.

Мы теперь — предсмертная судорога этой великой, славной, святой, прекрасной покойницы. У нас было столько предков — Радищев, Чаадаев, Герцен, Михайловский, но у нас не будет потомства. Мы еще хоть немного — интеллигенция, у нас еще оста­лись прежние инстинкты, нам уже ненужные, но у тех, кто идет за нами, атрофируются и эти инстинкты. Так утки и куры еще не­много подлетывают иногда, хотя крылья им уже не нужны и в скором времени атрофируются. Те, кто идет за нами, даже не поймут, что за странные общественные группы были эти народники, нигилисты, кающиеся дворяне, марксисты, как теперь не понимает этого ни один культурный американец, ни один англичанин. У американцев такой общественной группы, как интеллигенция, единобожеской, закалывающей себя в жертву, объятой гипнозом одной идеи, не было, она ему не нужна, и у него нет органа, чтобы понять ее. Так будет и с теми, кто идет после нас.

Да, у нас много талантливых писателей, но у нас уже нет литературы. Вот Андреев — куда он ведет, чему он нас “учит”? Жизнь — тюрьма, говорит он в своей последней вещи, — и счастлив тот, кто полюбит эту тюрьму. Я, — говорит он, — ее не люблю, а вы как знаете. Сологуб говорит: я очень люблю смерть, а вы любите или не любите, какое мне дело. Куприн говорит: вот какой был случай, и еще вот какой был случай, разные случаи бывают. И все это может быть прекрасно, но это уже не интеллигенция. Здесь нет учебы, проповеди, здесь нет единства Идеи, единства Темы — это случайно хорошие писатели, случайно написавшие на случайные темы. Андреев — первый из писателей послеинтеллигентского периода. То, что он, ни разу не сделавший никакого призыва, никуда не ведущий и ничему не учащий, стал так сверхъестественно популярен — это зловещий признак для нашей интеллигенции.

И мне вовсе не нужно, чтобы Андреев меня чему-нибудь учил, но нашему русскому читателю такой не учащий писатель понадобился впервые, и этого не случилось бы, если бы интеллигенция наша была жива.

И никто не догадывается о ее смерти. Как к живой, взывают к покойнице и спрашивают непрерывно:

— Кому верить? Как разобраться в этом водовороте всяких противоречий? Что говорят Бальмонт, Блок, Иванов? И чего хотят все? К какой точке, к какой цели все ведут?

Спрашивают и не видят, что спрашивать некого.

И так силен был в русском обществе этот интеллигентский инстинкт — искать и находить в литературе непременно призыв, непременно поучение и даже как бы приказ, что, смотрите, вначале даже в порнографию закралась Идея [Эту тему Чуковский развивает в публикуемой далее статье “Идейная порнография”]. Это так характерно для русского общества! Русская порнография не просто порнография, как французская и немецкая, а порнография с идеей. Арцыбашев не просто описывает телодвижения Санина, а и всех призывает к таким телодвижениям:

— Люди должны наслаждаться любовью без страха и запрета, — говорит он, — и это слово должны — остаток прежних интеллигентских нравов. Каменский, как мы видели, не просто похабствует, а похабствует опять-таки по-интеллигентски: хочет этим похабством на что-то такое возразить, с чем-то таким бо­роться, чему-то такому воспротивиться. Его похабство с тенден­цией. Даже развратничать, и то интеллигент не умел без тенден­ции.

Но, повторяю, это пережиток прежних инстинктов, и на на­ших глазах он уже исчезает. Уже давно похабствует без тенден­ции. Уже давно все с гордостью носят на лбу те роковые слова, которые гениальный Шебуев начертал на своем журнале:
В политике — вне партий.

В литературе — вне кружков.

В искусстве — вне направлений.
О, хоть бы вернулось доброе старое мещанство, которое мы так легкомысленно некогда гнали!
1   2   3   4

Похожие:

Hат Пинкертон и современная литература iconРабочая программа Дисциплины «современная коми литература»
Лейдерман Н. Л. Современная русская литература: 1950-1990-е г г в 2-х т.: Учебное пособие для вузов. М., 2003

Hат Пинкертон и современная литература icon«Современность сквозь призму литературы»
Е беседы на темы: «Современный герой и его автор», «Литературная автобиография Ленинграда-Петербурга», «Место литературы в современном...

Hат Пинкертон и современная литература iconСовременная литература

Hат Пинкертон и современная литература iconНовые поступления ноябрь 2013 содержание русская литература до 1917...
Дубровский; Капитанская дочка : романы : [для старшего школьного возраста] / А. С. Пушкин; художник Д. А. Шмаринов : [авт вступ ст...

Hат Пинкертон и современная литература iconНовые поступления июнь 2013 г. Содержание мировая литература 1 русская...
Илиада / [пер с древнегреч. Н. Гнедича]; Одиссея : [поэмы] / Гомер; [пер с древнегреч. В. Жуковского]; авт предисл. А. С. Кушнер....

Hат Пинкертон и современная литература iconНовые поступления июль сентябрь 2013 г. Содержание русская литература...
Бесы : [роман] / Федор Достоевский. Москва : Эксмо, 2012. 603, [2] с. (Русская классика)

Hат Пинкертон и современная литература iconЭлектронные библиотеки
Библиотека Максима Мошкова: классическая, современная, русская, зарубежная литература

Hат Пинкертон и современная литература iconЭлектронные библиотеки
Максима Мошкова Электронная библиотека: классическая и современная, русская и зарубежная литература; поэзия; советская и зарубежная...

Hат Пинкертон и современная литература iconАмирова Р. И. ст преподаватель Медведева Л. А
Современная Западная социология. Словарь. М., Политическая литература,1990. С. 307

Hат Пинкертон и современная литература iconРасписание курса лекций
А. Н. Губайдулина «Современная русская литература: темы, сюжеты, имена». Лекция 1



Образовательный материал



Заказать интернет-магазин под ключ!

При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница