Наизнанк у




НазваниеНаизнанк у
страница1/7
Дата публикации24.09.2013
Размер0.73 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Литература > Документы
  1   2   3   4   5   6   7
Ю Же
Н А И З Н А Н К У

Издательство «Очень хорошее»

2007

Спасибо Всем, особенно Кольке.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ 1. КОЛЬКА
ГЛАВЫ 1, 2
Мне лень. Простите. Не буду писать я эти первые главы. Может быть, если найдётся у кого-нибудь желание и трудолюбие, он напишет (буду благодарна) что-нибудь на своё усмотрение… Про укус какого-нибудь диковинного паука или редкой змеи. Или про эксперименты с новым лекарством или с электромагнитными или т.п. полями… Или про вредную работу мамы моего «героя» во время беременности с компьютерами или ультразвуками… Или - сочетание дневных и ночных светил… Или…

Если же такового желающего не найдется, то придётся читателям самим придумать первые две главы этой истории.
Да, и не пытайтесь найти в следующих хронологию. Как рассказывал - так и писала.
^ ГЛАВА 3. УТРО
Колька просыпался между шестью и семью. Вернее, это мама его так будила. Теперь-то у него была отдельная комната. Он очень любил её (комнату (хотя и маму, конечно)), и особенно приятно было в ней просыпаться.

Мама заходила и сразу открывала окно (и осенью, и зимой). Удержаться от этого ей было трудно, потому что большое окно без занавески выходило на чудный простор над маленькой речкой, большим парком и городом за ним. Утром было небо и туманы, а боковая стена дома защищала от ветра, поэтому окно было приятно распахнуть даже в дождь. Комната выдыхала тяжёлый ночной воздух и радостно вдыхала утро. Мама радовалась и начинала гнуть и тянуть своё большое красивое тело. И все это увлекало её и мыслей почти не было, а если и были, то маленькие и плавно падающие, как небольшие осенние листочки. И чувства мамины были сосредоточены близко вокруг её просыпающегося тела или уходили в воздух утра и простор за окном. Часто теперь, даже не поворачиваясь к нему, она тихо говорила:

- Колька, вставай!

О, это было блаженство проснуться от слов. Которые были точны и коротки, как бросок весёлого мячика в руки. Он был так благодарен маме, когда просыпался, и за комнату и особенно за это пробуждение такое чудесное в своей точности и простоте. Иногда мама смотрела на него, и тогда, конечно же, были чувства. Обычно они были удивлённо-нежные, и хотя ему нравилось больше без них, эти «были ничего» мягкие, без впутанных мыслей.

Как было тяжко в прошлом году, когда мама будила их с братом в общей комнате.

Она тогда только вдруг узнала, что будить можно мыслями. И узнала не от него, не от Кольки, а от одного из тех, кого называют Учителями. Мама сама всё знает, но очень любит открывать всё по-новому с чьей-то помощью, кажется, она просто очень любит удивляться. И вот с первого сентября она, как только проснётся и придёт к ним, и начинает: нежно-голубое и вдруг с оранжевым – «Мальчики, мои, милые, хорошие… Ну-ка вставайте!» Открывал он глаза или нет, кажется всё равно ему их резало. Эти всполохи! Подходящее слово… Красивые все цвета. Только переходы резкие. Мамина нежность розово-голубая или желтоватая как рахат-лукум, только она не удерживается в ней, влезают какие-то мысли, то радость яркая, то беспокойства какие-то, то вообще непойми что – наверное, про работу.

Утром спросонья это всё трудно воспринимать.

Хотя мама своего добивается. Спать уже невозможно и лучше сбежать быстро, занять ванную и посидеть немного, уставившись на струю воды и возвращаясь из сна.

Колька после сна – как бензиновое пятно в луже. Красивое, но как-то странно одновременно разноцветное и бледное, и запутанное. Но струя воды бьёт по ногам, приятно греет от ног и рук к спине и голове. И всё остальное собирается и кое-как приходит в порядок вокруг хорошего, но нескладного пока подросткового тела.

И потом мама выманивает его завтраком и убегающим временем на кухню. Теперь он - это уже он – полупрозрачное облако, начинающееся где-то вдали и сгущающееся вокруг того, что видят все остальные.

Почему все остальные, устроенные совершенно также как он, отказываются при этом, как он, видеть и уверяют, что не видят? До сих пор для него загадка. Она слишком часто занимает его мысли, чтобы начинать опять о ней думать с самого утра.

Лучше позавтракать.

^ ГЛАВА 4. СЕМЬЯ
К своим 13-ти Колька почти привык к факту «я не как все». Только вот не сказать, что смирился с этим самым фактом. Представьте, что видите – у всех есть нормальные глаза, но все отказываются видеть, считая это невозможным. Смогли бы смириться?

Вот мама. Колька любил её. Она была честная и ей нравилось, что он видит, она правда упорно называла это «чувствует». Колька совсем недавно и то не совсем точно понял разницу. Колька одинаково хорошо видел людей (зверей, вещи) и их тела внутри. Но все остальные предпочитали говорить «видеть» только про внутренний физический мир того, что можно пощупать, а про остальное говорили «чувствовать» и подвергать разной степени сомнения. Мама говорила: «видишь – я работаю», а когда он спрашивал: «мам, ты чего грустишь?», она прижимала его со словами «как ты всегда чувствуешь». И он всегда честно отвечал: «вижу». И она изображала на лице улыбку, которая как будто могла отвлечь его от тёмно-синего, переходящего в мутновато-фиолетовое облака вокруг. Ну и ладно, всё равно с ней было хорошо. Во-первых, в ней было не много мешанины, во-вторых, он любил её «основные» цвета, мало у кого (после ухода бабушки) видел столько нежности. Ни у кого злость не была столь молниеносна, порывиста и недолговечна. А к её тёмным пятнам он так привык с детства, что практически не замечал их.

С отцом было куда сложнеё. Он тоже был родным и красивым (для Кольки, по крайней мере). Но он именно был сложным. Когда Колька приближался, он усложнялся ещё больше. Только вроде сын готов воспринять его нежность, как он словно шваброй отгоняет её чем-то слежало-чёрным на задворки (так что не дотянуться) и мешает зелёную задумчивую заботу чем-то серо-коричневым. Полученную странную массу, как Колька потом не без труда понял, называют ответственность. Отец был переполнен этой ответственностью со всех сторон, она мешалась с его мыслями и чувствами и лишь иногда через неё вдруг прорывались самые неожиданные и непредсказуемые желания (в основном касающиеся приобретения чего-то). Было видно, что она гнетёт и давит отца, и он часто прибегал к помощи телевизора, чтобы отогнать её. На мамины претензии к его бесконечным вечерним просмотрам всего-подряд, он неизменно говорил, что «ему нужна информация». Но Колька видел, как он тянет от экрана это самое «всё-подряд» похожее на бесконечный конвейер тюков утиля, и просто-таки прорубает в себе некую зону свободную от мутно-тяжёлой ответственности.

Потом позже был период, когда отца он вообще с трудом мог воспринимать, как нечто живое. Он как будто варился в старом обуглившемся чугунном котле. Вокруг которого витала яркая горячая сила, но почти непонятно было, как она подходит к его телу. Кольке нравилось быть рядом, купаться, греться, видеть, чувствовать эту силу, хотя даже смешиваясь с ним, она в него не проникала. Но он никак не мог понять, как эта сила и тепло соотносятся с Человекам внутри. Почти всегда, когда папа был дома, Колька старался приникнуть к его внешней сильной части. Но отец сразу или спустя 10-15 минут замечал его. И тогда от «обугленного» почти непрозрачного котла через редкие щели к Кольке бросались всполохи чёрно-сиреневого странного интереса, смешанного с раздражением и непонятной требовательностью. Колька шарахался, огрызаясь. Папа пугал, удивлял его и притягивал интересом. Это и было для него самым странным: что в ответ у Кольки появлялись всполохи того же цвета, они сливались с отцовскими, а потом на их месте оставались плотности обугленных корок.

У отца с матерью не было почти ничего общего. Когда они были физически рядом, то обычно отшатывались друг от друга, а если не успевали – ругались и мучались. Он-то знал, что они соединяются где-то на дальних рубежах. Знали ли они? Видимо да, а то что делали рядом столько лет. Было ли когда по-другому? Хотел бы он знать, но как это спросить, спрашивается?
А вот дед с бабушкой жили, крепко цепляясь друг за друга своими «шрамами».

Для Кольки они были единым существом. И одной из его любимых игр было пробовать найти у этого существа места соединения.

Дед был прикольно ярким и разноцветным. Его основной оттенок был довольно редким, настолько редким, что Колька с трудом мог знать его название. Эдакий медно-бронзово-зеленоватый с прожилками тёмно-синего. После того как уже наверное тысячу раз Колька услышал привычное бабушкино «дед у нас у-у-умный», его осенило: это ум!. Наверняка – ум. Это не мысли, это редкое среди окружавших его (хотя и у отца конечно было) чувство, состояние, присутствие ума в человеке. Наверное – Мудрость!

Дед с удовольствием им делился. Ум его расширялся вокруг, но Колька никак не мог впитать его и сделать своим. Просто любовался, рассматривал, чувствовал, балдел.

Кроме этого у деда ярко и переменчиво, как восточные ткани или цветы в саду в июле вспыхивали и гасли эмоции самых разных оттенков.

Непонятным, странным было то, что бабушка, с которой дед прожил какую-то невероятную кучу лет (35 что ли?) тоже практически не впитывала его основную суть, а часто даже как-то отталкивала, сторонилась её. Её основной цвет – любимый Колькин – цвет нежности – желто-розовый переходил часто в красный и даже коричневый и тогда она нервничала, ругалась, заставляла есть, спать, убираться и т.д. и т.п..

При всем этом они (бабка и дед) составляли практически единое целое, как два пазла подходили друг другу и сцеплялись до потери границ. Сцепка эта выглядела жутковато. Это были страхи – уж тут-то Колька ничуть не сомневался. Толстые грубые наросты с рваными краями и серо-бурым дымком вокруг. Они совпадали у стариков, а местами - дополняли друг друга. И когда дед приходил с работы, заходил в кухню или гостиннную, они тут же присоединялись друг к другу, как два вагона и поворачивались к окружающим своими другими яркими сторонами. Эта сцепленность чувствовалась в доме, даже когда одного из них в нём не было.

Один раз лет в шесть Кольке пришлось пережить жуткую картину. По телевизору прошло что-то про войну. То ли неудачная рекламная шутка, то ли информация о боевых действиях где-то с прямым намёком на начало третьей мировой. Потом он уже и не помнил. Зато врезалось ярко и жутко как дедушка и бабушка, даже не двинув тел каждый из своего кресла, в один момент как бы вывернулись вместе наизнанку. Страх развернулся и единым фронтом закрыл, окутал их обоих. Остатки их ярких милых привычных эмоций остались брошенными, как жители окрестных сел не успевшие в осажденный город до закрытия ворот…

Через десять лет, когда бабушка умирала, было что-то похожее. Но если тогда Колька успел только удивиться и заразиться их испугом, теперь он переживал.

Бабушка «отходила». И страх её, казалось, редел, таял, но дед уплотнял его, заботливо добавляя свой. И этот слой не пускал процесс мерного размывания, растворения, уплывания, всего того, что было бабушкой. «Отпусти» - шептал Колька, -«Дед, перестань!.. Ему хотелось схватить деда и трясти, разметать руками… этот их общий страх…, который бабушке теперь совсем уже был не нужен…

Когда бабушка разошлась совсем… осталось маленькое обуглившееся тельце… (почему Кольке оно напоминало обуглившуюся спичку, хотя было совсем белое? Может, остатки страхов оседают на тело, когда расходится всё остальное?) … Каждый из них успел ухватить себе по кусочку от неё «на память». В основном почти у всех, как и у Кольки, это были милые туманности нежности и заботы.

^ ГЛАВА 5. ШКОЛА
Учиться в школе было трудно. Почти невозможно.

Первый раз в первый класс было шоком. Болевым шоком. Толпа с неимоверно яркими хризантемами и гладиолусами, у которых весёлые их цвета покрывались трупными пятнами умирания. Дети, заполненные страхом, с кажущимися искусственными пятнами напускной радости и любопытства. Он обернулся на старшеклассников – мутная скука парней, тревожность девчонок с жалкими разводами интереса. Родители – какофония беспокойства и неестественно сиренево-малиновой гордости. Он боялся видеть маму и старался забиться куда-нибудь в толпе, как ни хотелось сейчас прижаться к родному. Он так и не помнит, не видел, что она чувствовала тогда. Учительница была усталой. И ещё - у неё был какой-то цвет, который потом он называл профессиональный. Колька так и не смог никогда его обозначить названием цвета. Это была какая-то плотная замесь спектра, стоящая стеной, обращённой к ученикам. Это было единственное, что смогло тогда привлечь его внимание и удержать от помешательства. Он стал разглядывать это и безропотно пошёл за этим в класс.

Ещё несколько лет этот профессионализм школьных учителей цеплял крепко его внимание. Некоторые даже пугались его пристальности. Одна умная училка как-то сказала его маме вместо отчётного анализа успеваемости и поведения: «меня поразили его глаза! Все смотрят – ну дети, как дети. А он так вцепился: «что за такая новая сволочь пришла?»».

Нет, плохо он о них не думал. Но и тепла эта их шкура/броня не вызывала, только интерес. Пока он не увидел в ней просто очень густой замес всего-всего, замес на страхе и усталости. У молодых учителей эта штуковина была тонкой, зато они только и заняты были, что её сооружением, как жуки-скарабеи катанием своего шара. У его любимой старой Светланы Ивановны стенка эта была - в метр, зато она за ней спокойно болела, уставала, радовалась, иногда как бы открывала окно… Зато на этой «стене» любой мог найти своё место присоединения и получить комфорт и даже подключку к витающим вокруг заботе, знанию.

Ещё он такую штуку видел только у детских врачей. Но там было больше страха, кора была жёстче и почти недоступна к присоединению.
Когда он пришел домой после первого дня в школе. Было чувство, что его обглодали, или он просто потерял большую часть себя в школьной толчее. Его трясло. Он не мог ничего ответить на кажущиеся бесконечными «ну как?». Наконец, влез под одеяло. Подошла мама - заботливая, ласковая… тревожная… грустная… Нет! Только не это, он сейчас не вынесет. Он сжался и уснул. Это всегда его спасало.

На следующий день он сломался. Просто сломался, телом. Потом уже взрослым, он понял по многим опытам, что тело всегда найдёт выход. Это последняя инстанция рассмотрения всех входящих вопросов.

2 сентября он старательно делал с отцом зарядку. Отец почти весь был не с ним и делал машинальные движения, лишь изредка окатывая его требовательным интересом. Колька повис на перекладине и тут страх вдруг закрутился каким-то вихрем и рванулся весь внутрь к телу. Он никак потом не мог точно вспомнить: боль в спине была до или после того, как он упал? Да это и не интересовало никого.

Сломался позвоночник. Конечно, от падения. Странно сломался – один позвонок, где-то в начале шеи сплющился, как будто сжался. Хотя, может быть, и не странно. Наверное, именно этот позвонок ломается у повешенных, а у него - сплющился .

Было много суеты, Скорая, больница. Опустошение. Как будто разряд ушёл в землю и унёс собой его всего, кроме тоненького фитилька тела. Он был пуст. Не хотел, чтобы его никак трогали. С лёгкостью поверил маме, что она его в больнице не оставит ни в коем случае, и отключился.

Так он организовал то, что первые полгода школы пролежал дома на специальной койке-растяжке. Тут он как бы рождался заново, находил и восстанавливал свои цвета и размеры.

Учительница приходила раз в неделю с заданиями и он потихоньку стал привыкать к ней. Понял, что, чтобы понять и сделать урок, надо совсем отвлечься от неё, от всего человеческого, уставиться в тетрадь и учебник, сосредоточиться на закорючках букв и цифр. Это ей нравится и поощряется. Понемногу и ему это стало тоже нравиться. Особенно математика. В ней совсем не было эмоций. Одна только чёрно-белая точность условных договорённостей с определенной изящностью.

Геометрия так и осталась его любимицей навсегда. Мир одноцветных четких линий, целиком придуманный, в который убегаешь как в заманчивый четкий лабиринт.

Труднее было с русским и литературой, где слова рождали образы, сбивающие с задач анализа и классификации.

Совсем туго шла история и география. Мир земли и людей был до невозможности спрессованы здесь и кирпичами отходов уложен в какие-то дурные схемы/здания. Нет, «это – тройка, в лучшем случае». Схемы не воспринимались и не запоминались из-за пестроты кирпичей. Колька вылезал на пятёрках за доклады, когда разрешалось вытянуть и развернуть что-то яркое, живое ещё.

На литературе тоже кое-как со скрипом проезжая «анализ произведений», он вдруг ловил образы героев, настроения авторов и писал неожиданные сочинения не по форме, которые иногда нравились учителям.

Он почти полюбил английский. В отличие от русского, где на слова надо было накладывать странные схемы… Здесь ему сначала показалось, что у него появился шанс понять что такое язык, как он придумывается или откуда берётся. Здесь так было радостно от откровенной, очевидной условности того, что собака это «собака» или «dog». Совсем другие звуки и значки – значит, все понимают, что это условно!! Эта радость, игра в новые названия увлекла его. Но скоро вечно неуверенно-раздраженная учительница стала и здесь требовать схем, тем, грамматики и всё потускнело. Он так и остался с первоначальными запасами и они выручали его на «3-4».

Он не любил школьные перемены. Обычно оставался в классе, чтобы не окунаться в бурлящий бассейн, тесно заполненный долго сдерживаемыми эмоциями. Как-то пребывая в устало-злобном раздражении, Колька сам выскочил в коридор, наткнулся тут же на кого-то, подрался, испытал облегчение и придумал этому название. Как будто на уроках напиваются грязной воды, выбегают в холл, и их разом тошнит друг на друга. Фу.

Он не мог практически завести друзей, что беспокоило почему-то взрослых. Это было очевидно, но необъяснимо. При отдельных проблесках интереса и взаимопонимания, взаимопроникновения он не мог видеть, как его «друг» вливается в толпу в коридоре и чувствовать, как впускает это в себя.
  1   2   3   4   5   6   7

Добавить документ в свой блог или на сайт


Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница