1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в




Название1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в
страница5/28
Дата публикации16.07.2013
Размер3.7 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
Посетитель Ивана Карамазова, русский джентльмен-приживалыцик – “просто черт, дрянной мелкий черт” (2, 363). Герой с ненавистью говорит о нем: “Раздень его и, наверно, отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной будет...” (2, 363). Какая конкретность в описании фантастического, в какую низменную тривиальность облечено сверхъестественное! Черт дразнит его: “Ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, “гремя и блистая”, с опаленными крыльями, а предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?” (2, 347). Здесь открывается лживость сатанинской красоты. В своей “Легенде” Иван представил дьявола в величественном в образе страшного и умного духа, и вот он оказался пошлым приживальщиком с бурым хвостом, как у датской собаки... Дух небытия – самозванец: это не Люцифер с опаленными крыльями, а бесенок “из неудавшихся”, воплощение мировой скуки и мировой пошлости.
Но у Ивана Карамазова не один двойник, а два: рядом с чертом стоит Смердяков. Лицо “ученого брата” искажено в отражении двух зеркал. Черт повторяет его мысли, но только “самые гадкие и глупые”. Смердяков снижает его “идею” до гнусного уголовного преступления. В низменной душе лакея теория Ивана “все позволено” превращается в замысел убийства с целью ограбления. Иван мыслит отвлеченно, Смердяков делает практический вывод. “Вы убили, – заявляет он своему “учителю”,– вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным и по слову вашему дело это и совершил” (2, 330). Смердяков следует за Иваном как “исполнитель”. Сын развратника Федора Павловича и дурочки Лизаветы Смердящей, лакей-убийца Смердяков – человек болезненный и странный. Он страдает падучей, говорит самодовольно, доктринерским тоном и всех глубоко презирает. “В детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией” (1, 163). Смердяков – самолюбивая, надменная и мнительная бездарность. Он прирожденный скептик и атеист. Двенадцатилетнего мальчика слуга Григорий учит священной истории. Тот насмешливо и высокомерно его спрашивает: “Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?” (1, 163). Смердяков – совсем не глупец; у него ум низменный, но изворотливый и находчивый. Федор Павлович называет его “иезуитом” и “казуистом”. И в эту уродливую душу падает зерно учения Ивана. Лакей принимает его с восторгом; Ивана “Бог мучает” – вопрос о бессмертии для него не решен. В сердце Смердякова Бога никогда не было, он безбожник от природы, естественный атеист: и принцип “все позволено” вполне отвечаем его внутреннему закону. Иван только желает смерти отца. Смердяков убивает.
В трех свиданиях сообщников разворачивается трагическая борьба между убийцей моральным и убийцей фактическим. Смердяков никак не может понять ужаса и терзаний Ивана, ему кажется, что тот притворяется, “комедь играет”. Чтобы доказать ему, что убил не Дмитрий, а он, лакей показывает пачку денег, похищенную им после убийства. Достоевский находит детали, придающие этой сцене характер необъяснимого ужаса. “Подождите-с, – проговорил Смердяков слабым голосом и вдруг, вытащив из-под стола свою левую ногу, начал завертывать на ней наверх панталоны. Нога оказались в длинном белом чулке и обута и туфлю. Не торопясь, он снял подвязку и запустил в чулок глубоко свои пальцы. Иван Федорович глядел на него и вдруг затрясся в конвульсивном испуге...” “Смердяков вытащил пачку и положил на стол” (2, 331). Еще одна деталь. Убийца хочет кликнуть хозяйку, чтобы та принесла лимонаду, и отыскивает, чем бы накрыть деньги; наконец накрывает их толстой желтой книгой: “Святого отца нашего Исаака Сирина слова”. “Длинный белый чулок”, в котором спрятаны пачки радужных кредиток, и “Слова Исаака Сирина”, прикрывающие добычу отцеубийцы, – выразительность этих художественных символов может быть только указана, но не объяснена.
Смердяков отдает деньги Ивану. “Не надо мне их вовсе-с”,– говорит он. Он думал, что убил ради денег, но теперь понял, что это была “мечта”. Он доказал себе, что “все позволено”, с него этого довольно. Иван спрашивает: “А теперь, стало быть, в Бога уверовал, коли деньги назад отдаешь?” – “Нет, не уверовал-с”,– прошептал Смердяков” (2, 340). Ему, как Раскольникову, нужно было только убедиться, что он может “преступить”. Его, как и убийцу студента, награбленное не интересует. “Все позволено”, значит, “все, все равно”. Преступив Божий закон, отцеубийца отдает себя “духу небытия”. Смердяков кончает самоубийством и оставляет записку: “Истребляю свою жизнь своею собственной волей и охотой, чтобы никого не винить” (2, 362). Так совершает он последний акт демонического своеволия.
Алексей Карамазов как идеал автора
Прежде чем начать говорить об Алексее Карамазове, подчеркнем, что рассматривать его образ мы будем и с точки зрения житийности повествования.
Младший из братьев Карамазовых, Алеша, обрисован бледнее других. Его личная тема заглушается страстным пафосом Дмитрия и идейной диалектикой Ивана. Подобно своему духовному предшественнику князю Мышкину, Алеша сочувствует и сопереживает с другими, но действие романа им не определяется и “идея” его только намечена. А между тем “Карамазовы” были задуманы автором как жизнеописание (житие) Алеши, и в предисловии он прямо называется героем романа. Достоевский пытается объяснить это несоответствие между замыслом и выполнением: Алеша не похож на героя, потому что он “деятель неопределенный, невыяснившийся” (1, 31). Образ его раскроется в будущем. “Главный роман – второй, – пишет автор, – это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошел еще 13 лет назад и есть почти даже не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя” (1, 31, 32). Но второй роман не был написан, и Алеша остался таким же “недоконченным”, как и князь Мышкин. Работая над “Идиотом”, автор признавался: “Изображение положительно-прекрасного есть задача безмерная”. В “Карамазовых” идеальный образ человека – только предчувствие и предвидение.
Алеша – единоутробный брат Ивана, Мать его, смиренная, “кроткая” Софья Ивановна, была кликушей. Он унаследовал от нее религиозный строй души. Одно воспоминание из раннего детства определило его судьбу. “Алеша запомнил один вечер, летний, тихий, отворенное окно, косые лучи заходящего солнца, в комнате, в углу, образ, перед ним зажженную лампадку и перед образом на коленях рыдающую, как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями, мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко, до боли, и молящую за него Богородицу, протягивающую его из объятий своих обеими руками к образу, как бы под покров Богородице” (1, 48). Софья Ивановна, страдалица мать мистически связана с Пречистой Матерью Богородицей. Алеша отдан ею под покров Божией Матери; он – посвященный, и на нем с детских лет почиет благодать. Алеша, как обычный герой житийного повествования, уже в ранней юности обнаруживает стремление уйти из суетного мира, потому что земные страсти чужды ему. Старика Карамазова поразила причина его возвращения: Алеша приехал разыскать могилу своей матери. Вскоре он поступил послушником в монастырь к прославленному старцу и целителю Зосиме. Автор боится, что юный его герой покажется читателю экзальтированным чудаком и фанатиком. Он настаивает на физическом и моральном здоровье своего героя... “Алеша был в то время статный,краснощекий, со светлым взором, пышащий здоровьем 19-летний подросток. Он был в то время даже очень красив собою, строен, средне-высокого роста, темнорус, с правильным, хотя, несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми, широко расставленными глазами, весьма задумчивый и, по-видимому, весьма спокойный” (1, 56). У него особый дар возбуждать всеобщую любовь, он всех любит, обид не помнит, никогда не заботится, на чьи средства живет; ровен и ясен; у него “дикая, исступленная стыдливость и целомудренность”, что тоже служит признаком житийного героя. Сложные взаимоотношения идеального житийного героя и окружающего его мира делают этого героя для обычного восприятия странным. Алеша, как обычный житийный герой, уже в детстве обнаруживает незаурядные свойства будущего подвижника.
Алеша “пышет здоровьем”, краснощек, крепко стоит на земле и полон карамазовской стихийной жизненности. Но почему этот жизнерадостный юноша сделался послушником? Писатель объясняет: герой его “даже не мистик вовсе” – он реалист. “В реалисте вера не от чуда проводит, а чудо от веры”.
В образе Алеши предначертан новый тип христианской духовности – иноческого служения в миру; он проходит через монашескую аскезу, но в монастыре не остается; старец Зосима перед смертью говорит своему любимцу: “Мыслю о тебе так – изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок… Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь и других благословить заставишь, – что важнее всего...” (1, 338). Таков замысел Достоевского об Алеше: предсказания старца должны были оправдаться во втором романе. В Алеше соединяются два типа житийного героя: он чувствует высокое предназначение с детства и обращается к Богу и предается подвижничеству после многих испытаний (как Ефрем Сирин).
После представления главного героя возникает мотив, соединяющий имя его с именем Алексея человека Божия. Этот мотив звучит поначалу косвенно. Поводом к такому упоминанию служит беседа старца с одной из верующих баб, убивавщейся по поводу смерти своего сына. Старец спрашивает, как его звали. Мать отвечает:
“ – Алексеем, батюшка.
• Имя-то милое. На Алексея человека божия?
• Божия, батюшка, божия, Алексея человека божия!” (1, 82).
Позже Ракитин называет Алексея “Алешенькой, божьим человечком” (2, 39).
Затем начинаются “искушения”, “соблазны” житийного героя. “Юный человеколюбец” сталкивается братом-атеистом; Алеша верит в Бога и любовно приемлет Божий мир; он говорит Ивану: “Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить... Полюбить прежде логики – и тогда только и смысл пойму” (1, 279). Алеша приемлет мир Божий по вере своей, Иван в Бога не верит (или принимает его с убийственной насмешливостью, что одно и то же) и, прежде чем полюбить мир, хочет понять его смысл. Христианская любовь противопоставляется безбожному разуму. “Про контра” входит в самую душу Алеши, становится внутренней его борьбой, искушением и победой над искушением. Умирает старец; ученик ждал прославления учителя, а вместо этого присутствует при его бесславии: от гроба почившего праведника преждевременно исходит “тлетворный дух”; “соблазн” охватывает и монахов и богомольцев; соблазняется и “твердый в вере” “реалист” Алеша. Где же духовное преображение природы, о котором учил старец? А если его нет, тогда прав Иван.
“Бунт” Алеши – отзвук бунта Ивана. Он тоже восстает на Провидение и требует от него “справедливости”. “Не чудес ему нужно было, – объясняет автор,– а лишь “высшей справедливости”, которая была, по верованию его, нарушена и чем так жестоко и внезапно было поранено сердце его... Ну и пусть бы не было чудес вовсе, пусть бы ничего не объявилось чудного и не оправдалось немедленно ожидаемое, – но зачем же объявилось бесславие, зачем попустился позор, зачем это поспешное тление, “предупредившее естество?.. Где же Провидение и перст его? К чему сокрыло оно свой перст в самую нужную минуту (думал Алеша) и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным” (2, 21). Вопросы о “справедливости”, о Провидении, о мировом зле, так трагически переживаемые Алешей, – вопросы Ивана. В роковую минуту послушник вдруг чувствует свою духовную близость к брату-атеисту. Он неустанно припоминает свой разговор с Иваном. “Какое-то смутное, по мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь зашевелилось в душе его, и все более и более просилось выйти на верх ее”. Но “бунт” Ивана кончается богоборчеством и отрицанием Божьего мира; “бунт” Алеши завершается мистическим видением воскресения: он спасается подвигом личной любви. Алеша уходит из монастыря, попадает во власть своего Мефистофеля – Ракитина, и тот везет его к Грушеньке. В целомудренном юноше просыпается карамазовское сладострастие. “Инфернальница” садится к нему на колени, угощает шампанским. Но, узнав о смерти старца Зосимы, набожно крестится и “как в испуге” соскакивает с его колеи. Алеша “громко и твердо” говорит Ракитину: “Видел, как она меня пощадила? Я шел сюда злую душу найти – так влекло меня самого к тому, потому что я был подл и зол, а нашел сестру искреннюю, нашел сокровище – душу любящую. Аграфена Александровна, я про тебя говорю, ты мою душу сейчас восстановила” (2, 34, 35). Грушенька рассказывает басню о луковке. Злющая-презлющая баба за всю жизнь ничего доброго не сделала; раз только подала нищенке луковку, и после смерти эта луковка помогла ей выбраться из огненного озера. “Луковкой” была для Алеши жалость Грушеньки, “луковкой” оказалось и для ее оскорбленного сердца сострадание Алеши. “Сердце он мне перевернул, – восклицает она. – Пожалел он меня, первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, приходил прежде, – упала вдруг она перед ним на колени, как бы в исступлении. – Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам” (2, 41). Встреча Алеши с Грушенькой – мистическое обручение жениха с невестой-землей. Закон смерти (сладострастие) побежден воскрешающей любовью. Души понимают свою родственность и мистическое единство. Алеша несет вину Грушеньки, Грушенька – вину Алеши. “Все за всех виноваты”. В общей вине – они любящие брат и сестра. Духовное перерождение совершилось: Грушенька готова жертвенно разделить искупительный подвиг Мити. Алеша открыт для мистического видения “Каны Галилейской”.
Послушник возвращается в монастырь и молится у гроба старца. Сквозь дремоту слышит, как отец Паисий читает евангельский рассказ о браке в Кане Галилейской. И вот раздвигаются стены – гроба уже нет; он видит гостей, брачный чертог. Старец Зосима “радостный и тихо смеющийся” говорит ему “Веселимся, пьем вино новое, вино радости новой, великой; видишь, сколько гостей? Вот и жених и невеста, вот и премудрый Архитриклин, вино новое пробует... А видишь ли Солнце наше, видишь ли Его? Не бойся Его. Страшен величием перед нами, ужасен высотою своею, но милостив бесконечно...” (2, 45,46). Видение Алеши – символ воскресения, радость Царствия Божия. Он выходит из кельи; падает, как подкошенный на землю, обнимает и целует ее. “Он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и “не стыдился исступления сего”. Как будто нити от всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, “прикасаясь мирам иным”. Простить хотелось ему всех и за все и просить прошения, о! не себе, а за всех, за вся и за все..” (2, 47). После света воскресения – космический восторг и видение преображенного мира. Это та секунда “мировой гармонии”, которую предчувствуют и по которой томятся герои Достоевского. Сердце человека – мистический центр вселенной, нити всех миров сходятся в нем, и новый Адам, восстановленный в своей первозданной славе, “плача, рыдая и обливая слезами”, целует Землю, святую Мать которую осквернил некогда своим грехопадением. Карамазовская “земляная” сила превращается в силу преображающую. Экстаз Алеши отвечает исповеди Ивана. Иван не понимает, как может простить мать замученного ребенка. Алеша понял: в новом мире прощают “за всех, за все и за вся”. Герой жития преодолевает “искушения”.
Мистический опыт послушника становится источником его духовной энергии. Она изливается на мир, просветляя его изнутри. В романе показано только начало этого служения. Алеша входит в жизнь школьников, дружит с ними, примиряет их с умирающим в чахотке Илюшей и на могиле его кладет основание “всечеловеческому братству”. Новая община, в противоположность социалистическому муравейнику, строится на личности и любви. Это – свободное объединение друзей покойного Илюши – личная любовь к одному становится обшей любовью всех. “Все вы, господа, милы мне отныне, – говорит Алеша мальчикам, – всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром, хорошем чувстве... кто, как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик навеки веков” (2, 500). Илюша не умер: в любви объединенных им друзей он будет жить “навеки веков”.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

Похожие:

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconПланирование 10 класс Количество часов в год 170 Количество часов в неделю 5 I полугодие
Русская литература XIX века как самостоятельная часть мирового процесса. Основные этапы её развития. Особенности русской литературы...

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconНаправление «Филология (русский язык и литература)»
Русский силлабический стих последней трети XVIII – первой трети XIX вв и реформа русского стихосложения

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconУчебно-методическое пособие анализ произведений в мотивном и интертекстуальном...
Рассмотрение мотивики в контекстуальном аспекте углубляет представление о мироощущениях русских писателей и русской культуре последней...

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconМетатекстовые повествовательные структуры в русской прозе конца XVIII первой трети XIX века
Работа выполнена на кафедре русской и зарубежной литературы филологического факультета Томского государственного университета

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconКалендарно-тематическое планирование 10 2 класс
...

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconЛекция Историография как научная дисциплина Лекция Исторические знания в Древней Руси
Лекция 10. Историческая наука в России в последней трети XIX – начале XX вв.: общие тенденции развития, методологические поиски

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconНатурализм литературное направление, наиболее ярко себя проявившее...
Натурализм – литературное направление, наиболее ярко себя проявившее в последней трети 19 века, сформировавшееся в 1860-е годы. Можно...

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconСеминар «Русский классицизм 18 века»
Творчество В. К. Тредиаковского (особенности художественного мира, переводы, значение поэзии для развития русской литературы)

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconРабочая программа
Значение русской литературы для духовного развития современного общества. Русская литература как часть мировой литературы. Периодизация...

1. Особенности развития русской литературы в последней трети 19 в iconВопросы к экзамену Культурные реформы Петра I
Литературная культура последней трети XVIII века (социальные процессы и их влияние на литературную жизнь)



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница