Идут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969




Скачать 356.12 Kb.
НазваниеИдут белые снеги. Москва, "Художественная Литература", 1969
Дата публикации18.07.2013
Размер356.12 Kb.
ТипЛитература
lit-yaz.ru > Астрономия > Литература
Евтушенко Евгений Александрович

Поэт, прозаик, киносценарист, кинорежиссер. Родился в 1933 г. на станции Зима в Иркутской области, в семье геологов. Рос в Москве. Стихи начал печатать с 1949 года. В 1951–1957 гг. учился в Литературном институте им. А.М.Горького (исключен за поддержку романа В.Д.Дудинцева «Не хлебом единым»), в 1952 г. стал самым молодым членом Союза писателей СССР.

Евтушенко, наряду с такими поэтами-«шестидесятниками», как Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, стал кумиром советской интеллигенции периода «оттепели», собирая толпы на чтения своих стихов в Политехническом музее. Для его лирики характерна острая постановка сложных нравственных и исторических вопросов (стихотворения «Наследники Сталина», «Бабий Яр» и др.). Особое место в своем творчестве Евтушенко уделял разоблачению культа личности Сталина (в частности, в широко ходившей в Самиздате «Автобиографии» Евтушенко есть яркое описание похорон Сталина, о чем в последствии им же был создан фильм «Похороны Сталина»). При этом Евтушенко всегда умел балансировать на грани лояльности и оппозиционности, не переходя дозволенной грани. Тем не менее, он весьма смело для своего времени выступал в защиту писателей А. Синявского и Ю. Даниэля, А. Солженицына, И. Бродского, В. Войновича. В его стихах звучал протест против ввода советских войск в Венгрию, Чехословакию, Афганистан (стихотворения «Танки идут по Праге», 1968; «Афганский муравей», 1983 и др.).

В 80-е годы Евтушенко с энтузиазмом встретил Перестройку (что, впрочем, не помешало ему позже разочароваться в ее результатах). Он участвовал в создании общества «Мемориал», избирался народным депутатом СССР последнего созыва.

Поэзия Евтушенко переведена более чем на 70 языков мира. Удостоен государственной премии СССР (1984). Почетный член Американской академии искусств, действительный член Европейской академии искусств и наук.

Несмотря на то, что Евтушенко всегда был востребованным и много печатавшимся поэтом, некоторые его произведения по идеологическим соображениям не могли быть официально опубликованы и потому распространялись в Самиздате.

http://antology.igrunov.ru/authors/evtush/

* * *

Я шатаюсь в толкучке столичной

над веселой апрельской водой,

возмутительно нелогичный,

непростительно молодой.
Занимаю трамваи с бою,

увлеченно кому-то лгу,

и бегу я сам за собою,

и догнать себя не могу.
Удивляюсь баржам бокастым,

самолетам, стихам своим...

Наделили меня богатством,

Не сказали, что делать с ним.

1954

^ Идут белые снеги.
Москва, "Художественная Литература", 1969.


* * *

Паровозный гудок,

журавлиные трубы,

и зубов холодок

сквозь раскрытые губы.
До свиданья, прости,

отпусти, не неволь же!

Разойдутся пути

и не встретятся больше.
По дорогам весны

поезда будут мчаться,

и не руки, а сны

будут ночью встречаться.
Опустевший вокзал

над сумятицей судеб...

Тот, кто горя не знал,

о любви пусть не судит.

1951

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * *

Б. Ахмадулиной

Со мною вот что происходит:

ко мне мой старый друг не ходит,

а ходят в мелкой суете

разнообразные не те.

И он

не с теми ходит где-то

и тоже понимает это,

и наш раздор необъясним,

и оба мучимся мы с ним.

Со мною вот что происходит:

совсем не та ко мне приходит,

мне руки на плечи кладёт

и у другой меня крадёт.

А той -

скажите, бога ради,

кому на плечи руки класть?

Та,

у которой я украден,

в отместку тоже станет красть.

Не сразу этим же ответит,

а будет жить с собой в борьбе

и неосознанно наметит

кого-то дальнего себе.

О, сколько

нервных

и недужных,

ненужных связей,

дружб ненужных!

Куда от этого я денусь?!

О, кто-нибудь,

приди,

нарушь

чужих людей соединённость

и разобщённость

близких душ!

1957

^ Русская и советская поэзия
для студентов-иностранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.


* * *

Среди любовью слывшего

сплетенья рук и бед

ты от меня не слышала,

любима или нет.

Не спрашивай об истине.

Пусть буду я в долгу -

я не могу быть искренним,

и лгать я не могу.

Но не гляди тоскующе

и верь своей звезде -

хорошую такую же

я не встречал нигде.

Всё так,

но силы мало ведь,

чтоб жить,

взахлёб любя,

ну, а тебя обманывать -

обманывать себя;

и заменять в наивности

вовек не научусь

я чувства без взаимности

взаимностью без чувств...

Хочу я память вытеснить

и думать о своём,

но всё же тянет видеться

и быть с тобой вдвоём.

Когда всё это кончится?!

Я мучаюсь опять -

и брать любовь не хочется,

и страшно потерять.

^ Русская и советская поэзия
для студентов-иностранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во "Высшая школа", 1969.

* * *

Ты большая в любви.

Ты смелая.

Я - робею на каждом шагу.

Я плохого тебе не сделаю,

а хорошее вряд ли смогу.

Все мне кажется,

будто бы по лесу

без тропинки ведешь меня ты.

Мы в дремучих цветах до пояса.

Не пойму я -

что за цветы.

Не годятся все прежние навыки.

Я не знаю,

что делать и как.

Ты устала.

Ты просишься на руки.

Ты уже у меня на руках.

"Видишь,

небо какое синее?

Слышишь,

птицы какие в лесу?

Ну так что же ты?

Ну?

Неси меня!

А куда я тебя понесу?..

1953

Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


^ СТАРЫЙ ДРУГ

Мне снится старый друг,

который стал врагом,

но снится не врагом,

а тем же самым другом.

Со мною нет его,

но он теперь кругом,

и голова идет

от сновидений кругом.

Мне снится старый друг,

крик-исповедь у стен

на лестнице такой,

где черт сломает ногу,

и ненависть его,

но не ко мне, а к тем,

кто были нам враги

и будут, слава Богу.

Мне снится старый друг,

как первая любовь,

которая вовек

уже невозвратима.

Мы ставили на риск,

мы ставили на бой,

и мы теперь враги —

два бывших побратима.

Мне снится старый друг,

как снится плеск знамен

солдатам, что войну

закончили убого.

Я без него — не я,

он без меня — не он,

и если мы враги,

уже не та эпоха.

Мне снится старый друг.

Он, как и я, дурак.

Кто прав, кто виноват,

я выяснять не стану.

Что новые друзья?

Уж лучше старый враг.

Враг может новым быть,

а друг — он только старый...

1973

^ Медленная любовь.
Домашняя библиотека поэзии.
Москва: Эксмо-пресс, Яуза, 1998.


* * *

Я разлюбил тебя... Банальная развязка.

Банальная, как жизнь, банальная, как смерть.

Я оборву струну жестокого романса,

гитару пополам — к чему ломать комедь!
Лишь не понять щенку — лохматому уродцу,

чего ты так мудришь, чего я так мудрю.

Его впущу к себе — он в дверь твою скребется,

а впустишь ты его — скребется в дверь мою.
Пожалуй, можно так с ума сойти, метаясь...

Сентиментальный пес, ты попросту юнец.

Но не позволю я себе сентиментальность.

Как пытку продолжать — затягивать конец.
Сентиментальным быть не слабость — преступленье,

когда размякнешь вновь, наобещаешь вновь

и пробуешь, кряхтя, поставить представленье

с названием тупым «Спасенная любовь».
Спасать любовь пора уже в самом начале

от пылких «никогда!», от детских «навсегда!».

«Не надо обещать!» — нам поезда кричали,

«Не надо обещать!» — мычали провода.
Надломленность ветвей и неба задымленность

предупреждали нас, зазнавшихся невежд,

что полный оптимизм — есть неосведомленность,

что без больших надежд — надежней для надежд.
Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,

допрежь чем их надеть,— таков закон вериг.

Не обещать небес, но дать хотя бы землю.

До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.
Гуманней не твердить «люблю...», когда ты любишь.

Как тяжело потом из этих самых уст

услышать звук пустой, вранье, насмешку, грубость,

и ложно полный мир предстанет ложно пуст.
Не надо обещать... Любовь — неисполнимость.

Зачем же под обман вести, как под венец?

Виденье хорошо, пока не испарилось.

Гуманней не любить, когда потом — конец.
Скулит наш бедный пес до умопомраченья,

то лапой в дверь мою, то в дверь твою скребя.

За то, что разлюбил, я не прошу прощенья.

Прости меня за то, что я любил тебя.

1966

^ Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.
* * *

Мы перед чувствами немеем,

мы их привыкли умерять,

и жить еще мы не умеем

и не умеем умирать.
Но, избегая вырождений,

нельзя с мерзавцами дружить,

как будто входим в дом враждебный,

где выстрел надо совершить.
Так что ж, стрелять по цели - или

чтоб чаю нам преподнесли,

чтоб мы заряд не разрядили,

а наследили и ушли?
И там найти, глотая воздух,

для оправдания пример

и, оглянувшись, бросить в воду

невыстреливший револьвер.

1955

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * *

Я товарища хороню.

Эту тайну я хмуро храню.

Для других он еще живой.

Для других он еще с женой,

для других еще с ним дружу,

ибо с ним в рестораны хожу.

Никому я не расскажу,

Никому -

что с мертвым дружу.

Говорю не с его чистотой,

а с нечистою пустотой.

И не дружеская простота -

держит рюмку в руке пустота.

Ты прости,

что тебя не браню,

не браню,

а молчком хороню,

Это что же такое,

что?

У меня не умер никто,

и немного прожито лет,

а уж стольких товарищей нет.

1957

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


МОЙ ПЕС

В стекло уткнув свой черный нос,

все ждет и ждет кого-то пес.
Я руку в шерсть его кладу,

и тоже я кого-то жду.
Ты помнишь, пес, пора была,

когда здесь женщина жила.
Но кто же мне была она?

Не то сестра, не то жена.
А иногда, казалось, дочь,

которой должен я помочь.
Она далеко... Ты притих.

Не будет женщин здесь других.
Мой славный пес, ты всем хорош,

и только жаль, что ты не пьешь!

1958

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

К добру ты или к худу,

решает время пусть.

Но лишь с тобой побуду,

я хуже становлюсь.

Ты мне звонишь нередко,

но всякий раз в ответ,

как я просил, соседка

твердит, что дома нет.

А ты меня тревожишь

письмом любого дня.

Ты пишешь, что не можешь

ни часу без меня,

что я какой-то странный,

что нету больше сил,

что Витька Силин пьяный

твоей руки просил.

Я полон весь то болью,

то счастьем, то борьбой...

Что делать мне с тобою?

Что делать мне с собой?!

Смотреть стараюсь трезво

на все твои мечты.

И как придумать средство,

чтоб разлюбила ты?

В костюме новом синем,

что по заказу сшит,

наверно, Витька Силин

сейчас к тебе спешит.

Он ревностен и стоек.

В душе - любовный пыл.

Он аспирант-историк

и что-то там открыл.

Среди весенних лужиц

идет он через дождь,

а ты его не любишь,

а ты его не ждешь,

а ты у Эрмитажа"

стоишь, ко мне звоня,

и знаешь - снова скажут,

что дома нет меня.

1953

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

Не разглядывать в лупу

эту мелочь и ту,

как по летнему лугу,

я по жизни иду.
Настежь -

ворот рубашки,

и в тревожных руках

все недели -

ромашки

о семи лепестках.
Ветер сушит мне губы.

Я к ромашкам жесток.

Замирающе:

"Любит!"-

говорит лепесток.
Люди, слышите, люди,

я счастливый какой!

Но спокойно:

"Не любит",

возражает другой.

1953

Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


^ ТРЕТИЙ СНЕГ

С. Щипачеву
Смотрели в окна мы, где липы

чернели в глубине двора.

Вздыхали: снова снег не выпал,

а ведь пора ему, пора.
И снег пошел, пошел под вечер.

Он, покидая высоту,

летел, куда подует ветер,

и колебался на лету.
Он был пластинчатый и хрупкий

и сам собою был смущен.

Его мы нежно брали в руки

и удивлялись: "Где же он?"
Он уверял нас: "Будет, знаю,

и настоящий снег у вас.

Вы не волнуйтесь - я растаю,

не беспокойтесь - я сейчас..."
Был новый снег через неделю.

Он не пошел - он повалил.

Он забивал глаза метелью,

шумел, кружил что было сил.

В своей решимости упрямой

хотел добиться торжества,

чтоб все решили: он тот самый,

что не на день и не на два.
Но, сам себя таким считая,

не удержался он и сдал.

и если он в руках не таял,

то под ногами таять стал.
А мы с тревогою все чаще

опять глядели в небосклон:

"Когда же будет настоящий?

Ведь все же должен быть и он".
И как-то утром, вставши сонно,

еще не зная ничего,

мы вдруг ступили удивленно,

дверь отворивши, на него.
Лежал глубокий он и чистый

со всею мягкой простотой.

Он был застенчиво-пушистый

и был уверенно-густой.
Он лег на землю и на крыши,

всех белизною поразив,

и был действительно он пышен,

и был действительно красив.
Он шел и шел в рассветной гамме

под гуд машин и храп коней,

и он не таял под ногами,

а становился лишь плотней.
Лежал он, свежий и блестящий,

и город был им ослеплен.

Он был тот самый. Настоящий.

Его мы ждали. Выпал он.

1953

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

При каждом деле есть случайный мальчик.

Таким судьба таланта не дала,

и к ним с крутой неласковостью мачех

относятся любимые дела.
Они переживают это остро,

годами бьются за свои права,

но, как и прежде, выглядят невзросло

предательски румяные слова.
У них за все усердная тревога.

Они живут, сомнений не тая,

и, пасынки, они молчать не могут,

когда молчат о чем-то сыновья.
Им чужды те, кто лишь покою рады,

кто от себя же убежать не прочь.

Они всей кожей чувствуют, что надо,

но не умеют этому помочь.
Когда порою, без толку стараясь,

все дело бесталанностью губя,

идет на бой за правду бесталанность,

талантливость, мне стыдно за тебя.

1954

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


ЗАВИСТЬ

Завидую я.

Этого секрета

не раскрывал я раньше никому.

Я знаю, что живет мальчишка где-то,

и очень я завидую ему.

Завидую тому,

как он дерется,-

я не был так бесхитростен и смел.

Завидую тому,

как он смеется,-

я так смеяться в детстве не умел.

Он вечно ходит в ссадинах и шишках,-

я был всегда причесанней, целей.

Все те места, что пропускал я в книжках,

он не пропустит.

Он и тут сильней.

Он будет честен жесткой прямотою,

злу не прощая за его добро,

и там, где я перо бросал:

"Не стоит!"-

он скажет:

"Стоит!"- и возьмет перо.

Он если не развяжет,

так разрубит,

где я ни развяжу,

ни разрублю.

Он, если уж полюбит,

не разлюбит,

а я и полюблю,

да разлюблю.

Я скрою зависть.

Буду улыбаться.

Я притворюсь, как будто я простак:

"Кому-то же ведь надо ошибаться,

кому-то же ведь надо жить не так".

Но сколько б ни внушал себе я это,

твердя:

"Судьба у каждого своя",-

мне не забыть, что есть мальчишка где-то,

что он добьется большего,

чем я.

1955

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.

* * *

Не понимать друг друга страшно -

не понимать и обнимать,

и все же, как это ни странно,

но так же страшно, так же страшно

во всем друг друга понимать.
Тем и другим себя мы раним.

И, наделен познаньем ранним,

я душу нежную твою

не оскорблю непониманьем

и пониманьем не убью.

1956

Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


^ ПАТРИАРШИЕ ПРУДЫ

Туманны Патриаршие пруды.

Мир их теней загадочен и ломок,

и голубые отраженья лодок

видны на темной зелени воды.

Белеют лица в сквере по углам.

Сопя, ползет машина поливная,

смывая пыль с асфальта и давая

возможность отражения огням.

Скользит велосипед мой в полумгле.

Уж скоро два, а мне еще не спится,

и прилипают листья к мокрым спицам,

и холодеют руки на руле.

Вот этот дом, который так знаком!

Мне смотрят в душу пристально и долго

на белом полукружье номер дома

и лампочка под синим козырьком.

Я спрыгиваю тихо у ворот.

Здесь женщина живет - теперь уж с мужем

и дочкою, но что-то ее мучит

и что-то спать ей ночью не дает.

И видится ей то же, что и мне:

вечерний лес, больших теней смещенье,

и ландышей неверное свеченье,

взошедших из расщелины на пне,

и дальнее страдание гармошек,

и смех, и платье в беленький горошек,

вновь смех и все другое, из чего

у нас не получилось ничего...

Она ко мне приходит иногда:

"Я мимо шла. Я только на минуту",-

но мне в глаза не смотрит почему-то

от странного какого-то стыда.

И исчезают вновь ее следы...
Вот эта повесть, ясная не очень.

Она туманна, как осенней ночью

туманны Патриаршие пруды.

1957

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


ДАЙ БОГ!

Дай бог слепцам глаза вернуть

и спины выпрямить горбатым.

Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,

но быть нельзя чуть-чуть распятым.
Дай бог не вляпаться во власть

и не геройствовать подложно,

и быть богатым — но не красть,

конечно, если так возможно.

Дай бог быть тертым калачом,

не сожранным ничьею шайкой,

ни жертвой быть, ни палачом,

ни барином, ни попрошайкой.
Дай бог поменьше рваных ран,

когда идет большая драка.

Дай бог побольше разных стран,

не потеряв своей, однако.
Дай бог, чтобы твоя страна

тебя не пнула сапожищем.

Дай бог, чтобы твоя жена

тебя любила даже нищим.
Дай бог лжецам замкнуть уста,

глас божий слыша в детском крике.

Дай бог живым узреть Христа,

пусть не в мужском, так в женском лике.
Не крест — бескрестье мы несем,

а как сгибаемся убого.

Чтоб не извериться во всем,

Дай бог ну хоть немного Бога!
Дай бог всего, всего, всего

и сразу всем — чтоб не обидно...

Дай бог всего, но лишь того,

за что потом не станет стыдно.

1990

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

^ НЕ ИСЧЕЗАЙ

Не исчезай... Исчезнув из меня,

развоплотясь, ты из себя исчезнешь,

себе самой навеки изменя,

и это будет низшая нечестность.
Не исчезай... Исчезнуть — так легко.

Воскреснуть друг для друга невозможно.

Смерть втягивает слишком глубоко.

Стать мертвым хоть на миг — неосторожно.
Не исчезай... Забудь про третью тень.

В любви есть только двое. Третьих нету.

Чисты мы будем оба в Судный день,

когда нас трубы призовут к ответу.
Не исчезай... Мы искупили грех.

Мы оба неподсудны, невозбранны.

Достойны мы с тобой прощенья тех,

кому невольно причинили раны.
Не исчезай. Исчезнуть можно вмиг,

но как нам после встретиться в столетьях?

Возможен ли на свете твой двойник

и мой двойник? Лишь только в наших детях.
Не исчезай. Дай мне свою ладонь.

На ней написан я — я в это верю.

Тем и страшна последняя любовь,

что это не любовь, а страх потери.

1977

^ Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

* * *

Гале
Дорога в дождь — она не сладость.

Дорога в дождь — она беда.

И надо же — какая слякоть,

какая долгая вода!
Все затемненно — поле, струи,

и мост, и силуэт креста,

и мокрое мерцанье сбруи,

и всплески белые хвоста.
Еще недавно в чьем-то доме,

куда под праздник занесло,

я мандариновые дольки

глотал непризнанно и зло.

Все оставляло злым, голодным —

хозяйка пышная в песце

и споры о романе модном

и о приехавшем певце.
А нынче — поле с мокрой рожью,

дорога, дед в дождевике,

и тяжелы сырые вожжи

в его медлительной руке.
Ему б в тепло, и дела мало!

Ему бы водки да пивца!

Не знает этого романа,

не слышал этого певца.
Промокла кляча, одурела.

Тоскливо хлюпают следы.

Зевает возчик. Надоело

дождь вытряхать из бороды.

1959

^ Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

Рассматривайте временность гуманно.

На все невечное бросать не надо тень.

Есть временность недельного обмана

потемкинских поспешных деревень.

Но ставят и времянки-общежитья,

пока домов не выстроят других...

Вы после тихой смерти их скажите

спасибо честной временности их.

1956

Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


^ ПОСЛЕДНИЙ МАМОНТ

Ступал он трудно по отрогу

над ледовитою рекой.

Их было раньше,

гордых,

много,

и был последний он такой.

Не раз испробованный в буре,

сегодня сдал он, как назло.

Ему от стрел,

торчащих в шкуре,

внезапно стало тяжело.

Он затрубить пытался слабо,

чтоб эхо вздрогнуло вдали,

но повалился с хрипом набок,

и стрелы

глубже

в бок вошли.

Уже над шкурой кто-то трясся,

и, занимаясь дележом,

умело кто-то резал мясо

тяжелым каменным ножом.

О, знали б люди эти если,

что мамонт,

грозен и суров,

потомкам будет интересней

всех исполнительных слонов

и что испытанные в битве,

когда он мчался напролом,

еще не сдавшиеся бивни

храниться будут под стеклом!..

1956

^ Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

И. Глазунову
Когда я думаю о Блоке,

когда тоскую по нему,

то вспоминаю я не строки,

а мост, пролетку и Неву.

И над ночными голосами

чеканный облик седока —

круги под страшными глазами

и черный очерк сюртука.

Летят навстречу светы, тени,

дробятся звезды в мостовых,

и что-то выше, чем смятенье,

в сплетенье пальцев восковых.

И, как в загадочном прологе,

чья суть смутна и глубока,

в тумане тают стук пролетки,

булыжник, Блок и облака...

1957

Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


^ ЧЕЛОВЕКА УБИЛИ

Помню дальнюю балку,

мостик ветхий, гнилой

и летящую бабу

на кобыле гнедой.

В сером облаке пыли,

некрасива, бледна,

«Человека убили!» —

прокричала она.

Я забыть не сумею,

покуда живу,

как бежали за нею,

бросив косы в траву.

Он, печальный и странный,

лежал за бугром

с незаметною раной

под последним ребром.

Был он кем-то безвинно

из-за денег убит...

Помню темную глину,

слышу цокот копыт.

Бабу в облаке пыли

вижу я и во сне.

«Человека убили!» —

крик истошный во мне.
Трудно жить мне на свете,

трудно слышать тот крик.

К человеческой смерти

я еще не привык.

Не однажды я видел,

как о том ни тужи,

незаметную гибель

человечьей души.

И в товарище старшем

среди суеты

мне угадывать страшно

неживые черты.

Видеть это не в силе.

Стиснув зубы, молчу.

«Человека убили!» —

я вот-вот закричу.

1957

^ Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

Тревожьтесь обо мне

пристрастно и глубоко.

Не стойте в стороне,

когда мне одиноко.

В усердии пустом

на мелком не ловите.

За все мое «потом»

мое «сейчас» любите.

Когда я в чем спешу,

прошу вас —

не серчайте,

а если вам пишу,

на письма отвечайте.

Твердите, что «пора!»

всегдашним братским взглядом.

Желайте мне добра

и рядом и не рядом.

Надейтесь высоко

и сердцем и глазами...

Спасибо вам за то,

что будете друзьями!

1955

Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


^ УХОДЯТ МАТЕРИ

Р. Поспелову
Уходят наши матери от нас,

уходят потихонечку,

на цыпочках,

а мы спокойно спим,

едой насытившись,

не замечая этот страшный час.

Уходят матери от нас не сразу,

нет —

нам это только кажется, что сразу.

Они уходят медленно и странно

шагами маленькими по ступеням лет.

Вдруг спохватившись нервно в кой-то год,

им отмечаем шумно дни рожденья,

но это запоздалое раденье

ни их,

ни наши души не спасет.

Все удаляются они,

все удаляются.

К ним тянемся,

очнувшись ото сна,

но руки вдруг о воздух ударяются —

в нем выросла стеклянная стена!

Мы опоздали.

Пробил страшный час.

Глядим мы со слезами потаенными,

как тихими суровыми колоннами

уходят наши матери от нас...

1960

Взмах руки. Стихи.
Москва: Молодая гвардия, 1962.


^ СМЕЯЛИСЬ ЛЮДИ ЗА СТЕНОЙ

Е. Ласкиной
Смеялись люди за стеной,

а я глядел на эту стену

с душой, как с девочкой больной

в руках, пустевших постепенно.
Смеялись люди за стеной.

Они как будто издевались.

Они смеялись надо мной,

и как бессовестно смеялись!
На самом деле там, в гостях,

устав кружиться по паркету,

они смеялись просто так,—

не надо мной и не над кем-то.
Смеялись люди за стеной,

себя вином подогревали,

и обо мне с моей больной,

смеясь, и не подозревали.
Смеялись люди... Сколько раз

я тоже, тоже так смеялся,

а за стеною кто-то гас

и с этим горестно смирялся!
И думал он, бедой гоним

и ей почти уже сдаваясь,

что это я смеюсь над ним

и, может, даже издеваюсь.
Да, так устроен шар земной,

и так устроен будет вечно:

рыдает кто-то за стеной,

когда смеемся мы беспечно.
Но так устроен мир земной

и тем вовек неувядаем:

смеется кто-то за стеной,

когда мы чуть ли не рыдаем.
И не прими на душу грех,

когда ты мрачный и разбитый,

там, за стеною, чей-то смех

сочесть завистливо обидой.
Как равновесье — бытие.

В нем зависть — самооскорбленье.

Ведь за несчастие твое

чужое счастье — искупленье.
Желай, чтоб в час последний твой,

когда замрут глаза, смыкаясь,

смеялись люди за стеной,

смеялись, все-таки смеялись!

1963

^ Мое самое-самое.
Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

К. Шульженко
А снег повалится, повалится...

и я прочту в его канве,

что моя молодость повадится

опять заглядывать ко мне.
И поведет куда-то за руку,

на чьи-то тени и шаги,

и вовлечет в старинный заговор

огней, деревьев и пурги.
И мне покажется, покажется

по Сретенкам и Моховым,

что молод не был я пока еще,

а только буду молодым.
И ночь завертится, завертится

и, как в воронку, втянет в грех,

и моя молодость завесится

со мною снегом ото всех.
Но, сразу ставшая накрашенной

при беспристрастном свете дня,

цыганкой, мною наигравшейся,

оставит молодость меня.
Начну я жизнь переиначивать,

свою наивность застыжу

и сам себя, как пса бродячего,

на цепь угрюмо посажу.
Но снег повалится, повалится,

закружит все веретеном,

и моя молодость появится

опять цыганкой под окном.
А снег повалится, повалится,

и цепи я перегрызу,

и жизнь, как снежный ком, покатится

к сапожкам чьим-то там, внизу.

1966

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

^ У РИМСКОЙ ЗАБЫТОЙ ДОРОГИ

У римской забытой дороги

недалеко от Дамаска

мертвенны гор отроги,

как императоров маски.
Кольца на солнце грея,

сдержанно скрытноваты,

нежатся жирные змеи —

только что с Клеопатры.
Везли по дороге рубины,

мечи из дамасской стали,

и волосами рабыни,

корчась, ее подметали.
Старый палач и насильник,

мазью натершись этрусской,

покачиваясь в носилках,

думал наместник обрюзглый:
«Пусть от рабочей черни

лишь черепа да ребра:

все мы умрем, как черви,

но не умрет дорога...»
И думал нубиец-строитель,

о камни бивший кувалдой,

но все-таки раб строптивый,

но все-таки раб коварный:
«Помня только о плоти,

вы позабыли бога,

значит, и вы умрете,

значит, умрет и дорога...»
Сгнивали империи корни.

Она, расползаясь, зияла,

как сшитое нитками крови

лоскутное одеяло.
Опять применяли опыт

улещиванья и пыток.

Кровью пытались штопать,

но нет ненадежней ниток.
С римского лицемерия

спала надменная тога,

и умерла империя,

и умирала дорога.
Пытались прибегнуть к подлогу.

Твердили, что в крови, когда-то

пролитой на дорогу,

дорога не виновата.
Но дикой травы поколенья

сводили с ней счеты крупно:

родившая преступленья,

дорога сама преступна.
И всем палачам-дорогам,

и всем дорогам-тиранам

да будет высоким итогом

высокая плата бурьяном!
Так думал я на дороге,

теперь для проезда закрытой,

дороге, забывшей о боге,

и богом за это забытой.

1967, Дамаск

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

^ МОНОЛОГ ГОЛУБОГО ПЕСЦА

Я голубой на звероферме серой,

но, цветом обреченный на убой,

за непрогрызной проволочной сеткой

не утешаюсь тем, что голубой.
И я бросаюсь в линьку. Я лютую,

себя сдирая яростно с себя,

но голубое, брызжа и ликуя,

сквозь шкуру прет, предательски слепя.
И вою я, ознобно, тонко вою

трубой косматой Страшного суда,

прося у звезд или навеки волю,

или хотя бы линьку навсегда.
Заезжий мистер на магнитофоне

запечатлел мой вой. Какой простак!

Он просто сам не выл, а мог бы тоже

завыть, сюда попав,— еще не так.
И падаю я на пол, подыхаю,

а все никак подохнуть не могу.

Гляжу с тоской на мой родной Дахау

и знаю — никогда не убегу.
Однажды, тухлой рыбой пообедав,

увидел я, что дверь не на крючке,

и прыгнул в бездну звездную побега

с бездумностью, обычной в новичке.
В глаза летели лунные караты.

Я понял, взяв луну в поводыри,

что небо не разбито на квадраты,

как мне казалось в клетке изнутри.
Я кувыркался. Я точил балясы

с деревьями. Я был самим собой.

И снег, переливаясь, не боялся

того, что он такой же голубой.

Но я устал. Меня шатали вьюги.

Я вытащить не мог увязших лап,

и не было ни друга, ни подруги.

Дитя неволи — для свободы слаб.
Кто в клетке зачат — тот по клетке плачет,

и с ужасом я понял, что люблю

ту клетку, где меня за сетку прячут,

и звероферму — родину мою.
И я вернулся, жалкий и побитый,

но только оказался в клетке вновь,

как виноватость сделалась обидой

и превратилась в ненависть любовь.
На звероферме, правда, перемены.

Душили раньше попросту в мешках.

Теперь нас убивают современно —

электротоком. Чисто как-никак.
Гляжу на эскимоску-звероводку.

По мне скользит ласкательно рука,

и чешут пальцы мой загривок кротко,

но в ангельских глазах ее — тоска.
Она меня спасет от всех болезней

и помереть мне с голоду не даст,

но знаю, что меня в мой срок железный,

как это ей положено,— предаст.
Она воткнет, пролив из глаз водицу,

мне провод в рот, обманчиво шепча...

Гуманны будьте к служащим! Введите

на звероферме должность палача!
Хотел бы я наивным быть, как предок,

но я рожден в неволе. Я не тот.

Кто меня кормит — тем я буду предан.

Кто меня гладит — тот меня убьет.

1967

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

^ ДВА ГОРОДА

Я, как поезд,

что мечется столько уж лет

между городом Да

и городом Нет.

Мои нервы натянуты,

как провода,

между городом Нет

и городом Да!
Все мертво, все запугано в городе Нет.

Он похож на обитый тоской кабинет.

По утрам натирают в нем желчью паркет.

В нем диваны - из фальши, в нем стены -

из бед.

В нем глядит подозрительно каждый портрет.

В нем насупился замкнуто каждый предмет.

Черта с два здесь получишь ты добрый совет,

или, скажем, привет, или белый букет.

Пишмашинки стучат под копирку ответ:

"Нет-нет-нет...

Нет-нет-нет...

нет-нет-нет..."

А когда совершенно погасится свет,

начинают в нем призраки мрачный балет.

Черта с два -

хоть подохни -

получишь билет,

чтоб уехать из черного города Нет...
Ну, а в городе Да - жизнь, как песня дрозда.

Этот город без стен, он - подобье гнезда.

С неба просится в руки любая звезда.

Просят губы любые твоих без стыда,

бормоча еле слышно: "А,- все ерунда..." -

и сорвать себя просит, дразня, резеда,

и, мыча, молоко предлагают стада,

и ни в ком подозрения нет ни следа,

и куда ты захочешь, мгновенно туда

унесут поезда, самолеты, суда,

и, журча, как года, чуть лепечет вода:

"Да-да-да...

Да-да-да...

Да-да-да..."

Только скучно, по правде сказать, иногда,

что дается мне столько почти без труда

в разноцветно светящемся городе Да...
Пусть уж лучше мечусь

до конца моих лет

между городом Да

и городом Нет!

Пусть уж нервы натянуты,

как провода,

между городом Нет

и городом Да!

1964

Строфы века. Антология русской поэзии.
Сост. Е.Евтушенко.
Минск, Москва: Полифакт, 1995.



Page of

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconКлассный час «Идут белые снеги…»
Воспитание нравственно – патриотических чувств, уважения к старшему поколению, переживших страшные годы голода

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconПрограмма по литературе
Стихи о родине: Ф. Тютчев «Умом Россию не понять», А. Блок «Россия», Е. Евтушенко «Идут белые снеги», А. Галич «Когда я вернусь»

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconИгра в бисер Издательство "Художественная литература", Москва, 1969
Игра в бисер. Не дело, а игра в пустые стекляшки. Ведь не что иное, как духовные устремления ученых и художников, их штудии, их занятия...

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconИздательство «художественная литература» москва 1969 Составление агнессы кун
Двадцать один год было ему, когда он вошел в литературу, а двадцати шести лет он погиб — в 1849 году, в одной из битв венгерской...

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconИздательство «художественная литература» москва 1969 Составление агнессы кун
Двадцать один год было ему, когда он вошел в литературу, а двадцати шести лет он погиб — в 1849 году, в одной из битв венгерской...

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconХудожественная литература и поэзия. Отечественная
«Униженные и оскорбленные». Ф. Достоевский. Изд. «Художественная литература» Ленинградское отделение, Ленинград, 1981 г

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconРабочая программа дошкольной подготовки по курсу «Художественная литература»
Художественная литература – нормирование интереса к детской литературе. Развитие умения давать нравственные оценки поступкам героев,...

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconНовые поступления апрель 2013 г. Содержание русская художественная...
Али-Баба и сорок разбойников : сказки : [для младшего школьного возраста] / ил. Юлии Устиновой. Москва : Эксмо, 2012. 124, [2] с...

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconПрограммы: «Художественная литература» (средний дошкольный возраст...
Цель и задачи программы «Из детства – в отрочество» по разделу «Художественная литература» для детей 4 – 5 лет

Идут белые снеги. Москва, \"Художественная Литература\", 1969 iconХудожественная литература
Гамсун К. Голод : роман / К. Гамсун; [ пер с норв. Ю. Балтрушайтиса]. – М. Аст : аст москва, 2010. – 254 с. – (Классическая и современная...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница