Годы на привязи




НазваниеГоды на привязи
страница1/5
Дата публикации03.10.2014
Размер1 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4   5
АКМУРАТ ШИРОВ

________

ГОДЫ НА ПРИВЯЗИ

(Рассказы)

ВЫСТРЕЛ
Мне было шесть лет, когда я чуть было не убил человека. И тут же забыл об этом. Через тридцать лет это происшествие всплыло вдруг из глуби­ны памяти. С тех пор я ношу в себе страшную тайну, с тех пор мучаюсь. А что, если бы я тогда убил? Как бы жил на свете? Как носил эту тяжесть? Нет, не смог бы я жить — однажды взял бы и...

Боже мой, я ведь тогда не отдавал себе отчета в собственных поступках! И сберегла меня какая-то сила. Ради чего? И неужели я теперь не буду ценить эту мою жизнь? А как теперь я должен распорядиться ею?

Иногда мне мерещится, что я убийца. И тогда ужас охватывает меня. Я теряю покой, я выбегаю из дому, сажусь в электричку, вываливаюсь на какой-нибудь станции и бегу по лесу, волочусь по топям, пока не упа­ду, не от усталости — усталости не чувствую, а от головокружения и тошноты, запаха пороха. Но от себя не убежишь. Картина чуть было не свершившегося убийства во всех подробностях встает у меня перед глазами...

Я был капризным и избалованным ребенком. Как первенцу, как мальчику, мне во всем потакали. Годы были не очень отдаленные от войны, мужчин было мало в селах. Я привык к беспрекословному исполнению любых своих капризов. Я был маленьким домашним деспотом.

Баловали меня не родители. С ними я редко виделся, они уходили с восходом солнца на полевые работы, пока я еще спал, и возвращались затемно, когда я уже спал. Так как выходных дней и отпусков в те годы не бы­ло, я с ними, можно сказать, вообще не виделся. Да и увидевшись, я бы не сразу признал в них своих роди­телей.

Баловали меня бабушка и две тети, папины младшие сестры, с которыми я оставался дома. Правда, и тети полдня находились в школе. Тетя Кырмыз училась в десятом классе, тетя Гунча — классом ниже. Навер­ное, они были тогда взрослыми девушками, возможно даже и красавицами, почти невестами, облагороженные тем возрастом цветения, когда наступает пора созда­вать семью, стать матерью. Пора необъяснимой грусти и безудержного, беспричинного, на людях сдерживаемо­го, веселья — при мне они давали ему полную волю, играя со мной вовсю, тиская меня и нежа, доводя до гнева, слез и злости, а потом умоляя простить, становясь на колени, целуя, угодничая, льстясь, а потом снова дразня. Они были моими добрыми и злыми пери. Такое их отношение ко мне, конечно же, развязывало мне руки и язык. Я мог бить их и ругаться злыми словами. А они могли только умолять меня, изображая обиду на лицах, делая горестную мину. Я же в таких случаях еще больше распалялся, шлепая их по симпатичным личикам с ру­мянцем смущения, выкручивая их мягкие, налитые нежностью и слабостью округлые руки в тяжелых се­ребряных браслетах, дергая их за сережки и чуть не вырывая их с мясом из покрасневших от стыда мочек. Или я догонял их, неловко бегущих, путающихся в платьях с длинными до щиколоток подолами, и толкал сзади в арык, в вешнюю, умащенную лепестками фруктовых деревьев, воду; а если они поворачивались ко мне лицом, я толкал их спереди, зарывшись лицом в их бедра.

Я, конечно, не вел бы себя с ними так развязно, если бы не чувствовал их покорности, молчаливого их согла­сия.

Жили мы в глубине амударьинских зарослей в быв­шем лепрозории. Лепрозория как такового давно уже не существовало, но изолированность местечка сохрани­лась. На изрядном расстоянии друг от друга стояло несколько камышовых куполообразных хижин, насквозь продуваемых, в которых мы жили зимой и летом.

Кругом был дженгел, иначе говоря, джунгли, и много было вокруг диких зверей: шакалов, волков, кабанов, рысей — по ночам они выли прямо за порогом,— а с воз­духа угрожали нам крупные, черные, хищные птицы: орлы, грифы, келчаи. Они парили над нашими бедными хижинами, бросая темные тени на бахчу, кидались камнем вниз и поднимали в воздух наших кудахтающих кур и блеющих жалобно ягнят, не придавая никакого значения проклятиям и увещеваниям бабушки, разма­хивающей на земле руками. И в доме держали ружье, так как только пулей и можно было их достать.

Двустволка была прислонена к стене хижины за мешками зерна. А патронташ висел на хачже — крючке, вырезанном из тамариска.

Днем, после обеда, я любил поспать. Просыпался, как обычно, к вечеру, когда солнце склонялось над рекой.

И в тот день я проснулся к вечеру и, умывшись, сел в тени хижины на циновку. Тетя Кырмыз расстелила сачак с чуреком, развела огонь в очаге и поставила кувшин, наполнив его в арыке. Я стал ждать завтра­ка, еще не вполне очнувшись ото сна. Я думал, сейчас утро. Эти дневные сны в полуденную жару очень тяже­лы. В них проваливаешься, как в бездонную пропасть, и потом выныривать из глубины многослойных сновиде­ний очень трудно.

Я сидел, сложив ноги, и смотрел на огонь. Хворост горел с треском, стреляя углями в небо, будто кинули туда горсть патронов. И вот хворост прогорел весь, а из кувшина стал валить пар. Тетя Кырмыз подошла к оча­гу, сняла бурлящий кувшин, подхватив его сложенной газетой, но все равно обожглась, и вылила кипяток в чайник, который стоял уже с открытой крышкой, при­вязанной за шишечку к ручке. Она принесла и постави­ла передо мною мой маленький любимый чайник. Пока все шло как обычно. Придраться было не к чему. Хотя чурек можно было погреть на углях, но это было не­важно — чурек мягкий, даже теплый на ощупь. Когда только успели испечь, подумал я, ночью, что ли?

Я терпеливо стал ждать каймака. Дело в том, что в доме был заведен такой порядок: к завтраку мне всег­да подавали в пиале каймак. Бабушка держала корову. Вечерний удой она, не прокипятив, в ведре подвешивала на крюк, который висел на туте во дворе, чтобы не доста­ла кошка. За ночь верхний слой парного молока засты­вал, образовывая тоненькую пленку, каймак, который впитывал в себя сияние луны и звезд, звуки и шорохи ночи. Шелест ночных темных листьев баюкал каймак, его охлаждало дуновение ночного ветерка. В каймак падала утренняя роса. Каймак впитывал все вожделе­ния кошек и зверей, облизывающихся в зарослях за изгородью, сплетенной из ивовых веток. В каймаке было еще что-то...

Я очень любил каймак. Утром осторожно снимали его железной ложкой и собирали в пиалу — всегда получалась полная пиала,— эту самую вкусную часть молока мне и подавали к завтраку. Только я знал вкус каймака. И вот я ждал каймака, а каймак почему-то не появлялся. Тетя Кырмыз, вместо того, чтобы принести и подать мне в моей любимой пиале с алыми узорами мое любимое лакомство, занималась в это время ишаком, бросала перед ним сухую колючку, корм. О-о, как я ненавидел сейчас ишака! Виляя хвостом, фыркая, выделяя обильную слюну, он с наслаждением жевал крупными белыми зубами колючку. А мне каймак не подавали!

Может, она забыла? Я терпеливо ждал, не притраги­ваясь к хлебу и чаю. На сачаке лежал большой кусок желтоватого сахара. Сахар я очень любил, но как ни любил, я к нему тоже не притрагивался, потому что сахар я любил к ужину, а к завтраку предпочитал все же каймак. Отламываешь кусочек чурека, макаешь в кай­мак и ешь, запивая чаем. Есть надо, точно рассчитывая, чтобы пиалы каймака точно хватило на ломоть чурека и чайник чая. Иначе истинного удовольствия не полу­чишь. И так, плотно поев, можно потом пойти пройтись по окрестностям, все еще ощущая вкус чурека с кайма­ком. Можно заглянуть через дыру в хижину чернокниж­ника Шукура и увидеть, как он сидит в странной позе и играет, не прерываясь, на дутаре. Он ждет волшебную птицу Мекил. Птица должна прилететь и сесть на его плечо или же на гриф дутара. Он ждет денно и нощно. Когда мифическая птица прилетит, она будет исполнять все его желания. И чернокнижник Шукур будет повеле­вать нашим поселком, делая с нами все, что ему вздума­ется.

Я каждый день ходил после утреннего каймака посмотреть, не прилетела ли к нему Мекил. Если приле­тела, я думал ее прогнать, а может, и застрелить. Потому что мне не хотелось, чтобы чернокнижник имел власть над нами. Вдруг в голову ему придут бредовые идеи? Однажды на собрании жителей поселка он угро­жал: «Вот прилетит Мекил, я вам всем покажу!»

Чернокнижник ждал птицу, я ждал каймак. Вот я вырасту на каймаке большим и сильным, и тогда покажу чернокнижнику с его птицей!

Я ждал терпеливо, хотя негодование во мне подыма­лось все выше и выше, по позвонкам вверх к макушке, такой упругой волной, что я сидел уже как надутый шар; еще чуть-чуть и мог взлететь.

Но я ждал со злым терпением, не выпуская наружу наполнявшие меня крик, обиду, ругательства, слезы и сопли. В горле накопилась у меня страшная сила.

А тетя Кырмыз, закончив кормить ишака, прошла мимо меня к курам, которые жутко кудахтали за моей спиной. К тому же она, как назло, улыбнулась мне и спросила мимоходом:

— Чего не ешь?

Не понимает, что ли, почему я не ем?!

Я вскочил с места, схватил этот кусок сахара и швырнул его в кур. Тетя Кырмыз прижалась спиной к хижине, поднеся испуганно руки к лицу.

— Душа моя, что с тобой? — притворялась, что не понимает.

Я сел и снова стал ждать. Я хотел, чтобы она сама поняла, догадалась и принесла наконец-то каймак. Но она ничего не понимала. Вошла зачем-то в хижину. Я ждал — она не выходила. Чай остывал, в животе свербило.

Я сжимал от злости пальцы ног. Тетя не выходила. Тогда я на цыпочках приблизился к хижине — она сидела на кошме перед маленьким обломком зеркала и, распустив черные, атласные волосы, расчесывалась.

Вместо того, чтобы подать мне каймак! О, какая злость меня охватила! Я ворвался в хижину как ветер-джинн, смерч. Я едва не лопнул, как шар, от злости! Она испуганно вытаращила глаза, отползла в сторону.

— Где каймак?! — заорал я.

Какой каймак? — Тетя округлила глаза, всем своим видом показывая готовность устранить оплош­ность, если даже таковая не совершена.

Почему не приносишь, почему, почему не даешь мне каймак?

— Какой каймак, бог с тобой!

Такое непробиваемое притворство! За это нужно ее наказать!

— Ах, ты не понимаешь, какой каймак! Я сейчас тебе покажу!

Я схватил ружье, вынул из патронташа патрон и зарядил. Я много раз видел, как дядя заряжал ружье. У меня неумело вышло, но я справился. Тетя следила за моими действиями, ничего не понимая, испуганно. Ружье было тяжелое, но, уперев приклад о колени, я двумя руками отвел курок. Зачем делают такой тугой курок!

Тетя Кырмыз совсем отползла к стене и подняла в ужасе ладони:

— Что ты делаешь, душа моя? Поставь, пожалуйста, ружье. Нельзя шутить с ружьем. Ружье может
выстрелить. Пожалуйста... Раз в год ружье само стреляет...

— Где каймак? — спросил я.

— Сладкий мой, мой самый-самый хороший братик, мой любимец, вай, стану твоей жертвой, поставь ружье на место! Прошу тебя, не шути так! Какой каймак, откуда? О алла, какой каймак, ничего не понимаю...— умоляла она, устремив глаза в небо.

— Ах, не понимаешь!

Направив дуло прямо в сердце ее, я нажал на спуск.

И в этот момент, поверите ли, словно какая-то сила отвела ствол невидимой рукой — я это настолько ощу­тил, что даже увидел эту руку, протянувшуюся с потолка хижины, где чернело отверстие дымохода. Возможно, никакой руки и не было. Образ руки возник потом в моем воображении. Я сам его создал. Скорее всего, мои руки плохо справились с ружьем во время отдачи. А может, я все-таки не хотел ее убивать, а толь­ко попугать, что сказалось невольно на моих движениях.

Картечь в нескольких сантиметрах прошла мимо тети и пробила дыру в камышовой стене. Дыра была черная и дымилась. Потом долго еще зияла она в стене нашей хижины. Я любил просовывать в нее кулак, чтобы проверить, насколько кулак у меня вырос. И очень скоро я забыл, откуда эта дыра появилась у нас в стене.

...Раздался выстрел, оглушивший меня. Прикладом ударило в грудь. Я, побледнев, выронил двустволку, но еще не упал, и еще видел, как летают пыжи под куполом хижины, кружатся как снежинки, и как тетя Кырмыз, которая сейчас могла быть убита, подскочила в страхе за меня, подползла ко мне, причитая:

— Вай, джаным, вай, что с тобой? Вай, не умирай! Я упал на ее руки и потерял сознание. Я полетел в черную пропасть, где остро, неприятно пахло серой, порохом. Почему порох делают с запахом, от которого подташнивает, почему затвор ставят на тугой пружине, почему прикладом бьет так больно, почему выстрел оглушает таким грохотом? Неужели не могут делать ружья получше? А когда вернулся из бездны, куда я падал и падал, и как будто вылетел с другой стороны, оказавшись все-таки на том же месте, то услышал голо­са женщин, словно их была целая толпа, при этом отчетливее всех говорила только одна:

— Дайте ему сажу, чтобы сердечко вернулось на место, он испугался!

Потом увидел, что тетя Кырмыз держит одной рукой мою голову, другой черную воду, сажу с казана, разве­денную в воде, и упрашивает выпить. А женщин не так уж много: жена Сумасшедшего Ишанкула и Сумасшед­шая Мамур — ближайшие соседки, прибежавшие на звук выстрела.

Была слабость, не было сил сопротивляться. «Боже, как побледнел!» — говорила Сумасшедшая Мамур-Я отпил глоток, меня уложили на одеяло и укрыли ват­ным халатом. Тетя Кырмыз массировала мне сердце и говорила, говорила хорошие слова. Жена Сумасшед­шего Ишанкула отвлекала ее советами:

— Кырмыз-джан, надо бы его поднять ногами квер­ху и потрясти три раза, сердечко и вернется на место...

Совету ее вняли и, опрокинув вниз, меня потрясли несколько раз, пока кровь не прилила к голове. Потом снова уложили в постель, укрыв ноги стеганым халатом бабушки. И тетя Кырмыз снова массировала мне сердце и говорила, говорила хорошие слова. Мне хотелось спросить, где же тетя Гунча, где бабушка, но не было сил шевелить губами.

Я закрыл глаза и забыл об этом происшествии на целых тридцать лет, будто вмешалась та же сила, которая отвела ствол в момент выстрела.

На тридцать лет убаюкали меня слова этой доброй самоотверженной девушки и затолкали происшедшее в глубину памяти. Когда на следующий день я проснул­ся, все проявляли ко мне внимание, но никто не напоминал о случившемся. Только черная дыра в камышовой стене нашей хижины удивляла: откуда она и зачем здесь? И куда ведет? А вела она вот куда.

Мне казалось, что я куда-то держу путь. Притом целенаправленно. Паруса моей мечты были раскрыты прекрасным дуновениям неизведанного. И лодку мою несло. Иногда какой-нибудь дурной соблазн, упрямство, сомнение, дух противоречия пытались меня сбить с кур­са. Но я ощущал, порою смутно, порою ясно, знаки предупреждения, и если я пренебрегал ими или делал вид, что не замечаю, тогда получал по голове, и затем снова мощный толчок в спину кидал меня туда, откуда шел зов судьбы.

Куда же меня вело?

К той обожженной дыре от картечи в камышовой стене.

Она появилась однажды странным образом — во­круг головы одного человека, убийцы. Десять лет просидел он в заключении. Однажды он рассказал нам, как убил человека, там, в лагере. Он и еще двое его товарищей совершили самосуд над одним подонком, тоже зэком. Выяснив, что этот человек стал причиной гибели их товарища, очень хорошего парня, незаслуженно от­бывавшего срок, они решили отомстить за друга. Утопи­ли его в отхожей яме. Когда его бросили туда, связав руки и ноги, повесив на шею пудовый камень, полетели брызги и запачкали их. Я обратил внимание на эту деталь про брызги.

Вы бы слышали, как он рассказывал! Со смехом, без капли раскаяния! Слушая его, я успокоил разум, пога­сил восприятие, чтобы не слова слышать, а заглянуть за них, принять рассказ не в том толковании, в каком он преподносил, а увидеть суть человека, стоящего передо мной. Я сосредоточил все нервные токи во взгляде и на­правил в одну точку на его переносице: ток пронзил его лоб молнией, он осекся на полуслове, на полухохоте, челюсть его отвисла, дальше я лица его не различал — оно расплылось. Я увидел черный ободок вокруг его головы, цвета сажи, черное свечение, которое росло и полыхало темным пламенем, тьмой змеиных язычков вокруг розового лица.

Я отвел взгляд. Во мне нарастал страх, и оказалось, недаром. Тогда я и увидел обугленную дыру в розовой камышовой стене хижины, в которой я жил до семи лет, и вдруг мне почудилось, что я стремительно влетаю в нее и оказываюсь где-то... где-то по другую сторону.

Теперь мне стало ясно, что какой-то отрезок моей жизни получил завершенность. И как только я это осознал, почувствовал неведомую мне до тех пор ответ­ственность. Словно меня слепого вел некий невидимый поводырь, провидение, что ли, теперь же оставил с на­путствием: дальше иди сам и отвечай за свои дела и мысли, будь в ответе за все, что происходит вокруг. Будь сам себе поводырем!

УРОК
Жаркий солнечный день. В винный отдел гастронома входит молодой человек с плоским чемоданчиком.

— Что дают? — спрашивает он, становясь в хвост очереди.

— «Южное»,— отвечают ему.

— А водки нет?

— Сегодня же воскресенье!

— А-а, скажите, что я за вами.

Молодой человек отходит к кассе выбивать чек. В очереди привычная ему публика. Быстро хватают за горло бутылку и, спрятав за пазуху, энергично уходят. Он тоже снимает с прилавка литровую бутыль-бомбу, пробует впихнуть ее в «дипломат», где лежит отпеча­танная на машинке рукопись, но бутылка не лезет, тогда он заворачивает ее в газету так, чтобы незаметно было горловой узости, и сует под мышку.

Молодой человек поднимается по лестнице старин­ного дома. На лестничных окнах витражи. Смотрит на часы и нажимает на кнопку одной из дверей. Придав своему лицу соответствующее выражение, ждет. Но дверь не открывается. Он снова нажимает, но за дверью по прежнему тишина. Он растерянно оглядывается по сторонам: вроде то же парадное, та же дверь, вот даже на стене рисунок Ксюши. Или он перепутал дверь? Поставив бутылку на цемент пола, он вытаскивает свой ежедневник. Все правильно. Ясно записано: каждое второе воскресенье месяца, Ларин, 14 часов. Он еще раз звонит. Настойчивее.

Открывается соседняя дверь, и оттуда задом, выка­тывая хозяйственную сумку на колесах, выбирается старушка.
  1   2   3   4   5

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Годы на привязи iconКонкурс стихов под рубрикой «Ради жизни на земле»
Ольга Николаевна показала презентацию о подвиге всего нашего народа в годы войны, представила гостей и предоставила слово Петрухиной...

Годы на привязи iconРоль Программы социально-экономического развития города Феодосии на 2013 год Общие положения
Программой экономических реформ на 2010-2014 годы «Богатое общество, конкурентоспособная экономика, эффективное государство», Стратегией...

Годы на привязи icon4. Список литературы по дисциплине
История русской литературы XIX века. В 3 ч. Ч. 2 (1840-1860 годы); ч (1870 – 1890 годы) М., 2005;2006

Годы на привязи icon6. военные и послевоенные годы вторая мировая война оказала влияние...
Хакасии в годы войны, о героизме воинов-земляков на фронтах. Однако тема влияния войны на хакасский этнос практически затронута была...

Годы на привязи iconЗрелые годы
Дневник. Зрелые годы: (1930-1960) / Ред., вступ ст., примеч и коммент. Г. Рудзите; Пер с латыш. Л. Цесюлевича. – Мн.: Звезды Гор,...

Годы на привязи iconН. Н. Илькевич
Илькевич Н. Н. Борис Лепский и «Красноармейская правда». 1938 – 1939 гг. Следственные материалы. Смоленск, «Годы», 2006. (Библиотека...

Годы на привязи iconГоды, подтвержденная аудиторским заключением Закрытого акционерного...
Учетная политика на 2000-2002 годы включена во второй раздел пояснительной записки к годовой бухгалтерской отчетности ОАО «автоваз»...

Годы на привязи iconКонкурс авторских произведений среди школьников «Учитель! Перед именем твоим »
Школьные годы прекрасная пора, которая оставляет отпечаток в жизни каждого человека. Это годы молодости, становления и развития личности,...

Годы на привязи iconМне хочется сказать одну очень важную мысль: люди, общаясь, создают...
«переориентировать» своих знакомых стариков. Это так просто, если вы сами этого захотите. А захотеть надо, но спешите, спешите установить...

Годы на привязи iconКультурный проект «Триединство языков» в Республике Казахстан
Президент. Результатом такого послания президента стала Государственная программа функционирования и развития языков на 2011-2020...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница