Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства




НазваниеВиктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства
страница1/19
Дата публикации29.07.2014
Размер3.63 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


792.8

Д30.


Виктор Демин
Первое лицо:
Художник и экранные
искусства

Демин В.П. Первое лицо:

Художник и экранные искусства.

М.: Искусство, 1977. 287 с.


Д

80107-180

025(01)-77

113-76

Издательство «Искусство»,1977 г.


Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Дерзать от первого лица.
Борис Пастернак

Два слова в начале

Говоря об искусстве экрана, часто имеют в виду игровое кино. С тем же успехом мы можем искусством слова име­новать на выбор лирическую поэзию или романную прозу, а под искусством сцены разуметь единственно драматический театр, отвернувшись от оперы, балета, оперетты, от пантомимы и эстрадных жанров, от чтецов-декламаторов, театра кукол.

В последние годы, с усиленными поисками эстетического потен­циала на ТВ, такой искусствоведческий шовинизм приводит к огор­чительным просчетам. Сначала, вооружившись увеличительным стек­лом, проверяют телеспектакли и телефильмы на какое-то специфи­ческое, никем доселе не виданное, но неизбежное, как флогистон, телевизионное искусство, а позже разводят руками в отчаянии и ведут разговор об электронном печатном станке

3

Разумнее начать с иного конца. Будем помнить, что телевизион-ный экран, как и экран кинотеатра, как и театральные подмостки, предлагает не одно какое-то искусство, пусть даже в чьих-то глазах профилирующее и важнейшее, а многочисленную семью, связан­ную онтологической наследственностью, но с неожиданным, неза­планированным генетическим разбросом, с непредсказуемыми мутациями. Свои отношения с экранным полотном у мультиплика­ции, у документального, инструктивного, видового ролика, у много­численных просветительских альманахов и художественно-приклад­ных структур кинопублицистики. Барьер меж эстетическим и неэсте­тическим, подвижный во все времена, сегодня больше, чем когда-либо, не склонен оглядываться на сетку жанров. Прошли, как мы знаем, долгие века, прежде чем свойства, присущие поэзии, начали находить и в прозаических пассажах. Прошли три десятиле­тия, прежде чем признаки художественного произведения переста­ли связывать с выдуманным сюжетом, актерской игрой, с вымыш­ленными, никогда не существовавшими персонажами. Только пустая верность обветшалой эстетической традиции мешает сегодня видеть приметы искусства там, где раньше нас поджидал протокол, голое сообщение, учебный или рекламный ролик. Быть может, как раз с особым вниманием следует отнестись к этим юным членам экранной семьи: сама непривычность, нетрадиционность их способна больше сообщить о сущности телевизионного феномена, чем разыг­рывание старой пьесы в останкинских студийных, павильонах.

Современные коммуникативные каналы, художественная индуст­рия становятся строгим экзаменатором прежних, привычных взгля­дов. Параметры сегодняшнего каждодневного художественного ре-пертуара, сами типы его общественного бытования способны, если исследователю повезет, бросить новый свет на проблемы, еще вчера казавшиеся решенными (а позавчера — неразрешимыми). Устоявшегося в области осмысления экранных искусств пока немного. Поле- мический задор, вплоть до запальчивых преувеличений, наверное», присущ всему периоду разработки простейших изначальных догово- ренностей. И эта книга — эскизы, заметки,— тоже, должно быть, несет в себе черты чрезмерности, сегодня, по-видимому, неизбежной.


4

Глава первая
^ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ КООРДИНАТА

Было известно о Шукшине, что он не принимает корреспондентов, решительно отказывается от интервью и ни за что не позволит себя снимать. В тот последний свой год он жил затворником, отклонял приглашения, часами не вставал из-за письменного стола. Будто чувствовал, что надо торопиться.

И все же мы попытали счастья. Переговоры велись через Лидию Николаевну Федосееву. Уже удача, что сразу не отказано. Мы со­гласны на все — любой день, любое время.

Они появились в воскресенье вечером, когда многолюдные остан­кинские коридоры несколько утихают. Василию Макаровичу был вручен листок с моими вопросами, на выбор. Стояли в этом списке фразы, толкающие на серьезный разговор, и другие, на которые

5

сподручней ответить шуткой. Шукшин здоровался, приглаживал волосы, спрашивал, куда ему сесть, куда смотреть, снова заглядывал в листок и снова поглаживал затылок. Я следил за ним со стороны. Сценарий «Кинопанорамы» был мой, и, конечно, хотелось, чтобы это интервью украсило выпуск.

Шукшин дочитал, на последнем, неожиданном и ехидном вопросе запнулся, поглядел вокруг, потер подбородок, хмыкнул.

— Ничего,— сказал он.— Валяйте. Что хотите, то и спрашивайте. А я уже отвечу, что я захочу. Договорились?

Был он весел в тот день или, может быть, в те дни, в пору выхода «Калины красной». Потому, должно быть, и согласился на терзания телесъемки, что чувствовал себя обязанным пожертвовать чем-то для героя, немножко потерпеть ради него. Егор Прокудин, греш­ник и выжига, человек изломанной, горькой, потерянной судьбы, рьяно ищущий «праздника душе», был любимцем Василия Макаро­вича. Он так прямо об этом и сказал. И, объясняя про запутанные стежки-дорожки Прокудина, про неполучившуюся его жизнь, так увлекся, взволновался, что тут же, на полуслове, был опрокинут, смыт волной сострадания — и замер, сцепил задрожавшие губы и только бессильно жевал ими, чтобы не расплакаться. Мы тоже молчали, испуганные и растерянные. Камера бесстрастно стрекотала.

Полгода спустя довольно далеко от Москвы, на лекции в заведе­нии для несовершеннолетних правонарушителей, я отметил «Кали­ну красную» среди фильмов последних лет. Слушатели, воспитательский состав, люди немолодые и сплошь в форме, были на редкость внимательны, без обычного для аудитории шорохя, ерзанья, без отклика на любимые мои шутки. Но лишь подполковник, ведущий вечер, предложил задавать вопросы, все зашевелились. Много, как всегда, было суетного любопытства. Но главным все же была она, «Калина красная». Все видели ее, некоторые по второму, третьему разу, хорошо помнили и очень тянулись высказаться - перед товарищами, перед приезжим человеком, должно бить, и перед самими собой. Но постепенно, чем дальше, тем больше, намечался поворот, для меня немножко неожиданный.
6

*— Я смотрел это кино дважды,— говорил младший лейтенант лет эдак за сорок.— В первый раз пошел сам, а потом, на следую­щий день, с женою. И мне понравилось еще больше. Но одного я не понял. Когда его убивают, так жалко его, так жалко... Жена моя прямо плакала. А товарищи, которые кино делали,— неужели же им не жалко было такого хорошего человека?

Тут был распространенный предрассудок, что художник — бог и царь в своем произведении: может осчастливить, кого захочется, а кого невзлюбил, покарать. В давней и вроде бы авторитетной кри­тике фильма «Мне 20 лет», на фундаменте того же волюнтаристско­го представления, промелькнула, помнится, такая формулировка: хотя в финале отрицательный персонаж получил от положительной девушки оплеуху, этого мало, налицо недоработка — «подонка по­щечиной не исправишь». Сценаристам и режиссеру вменялись кара­тельные функции по отношению к идейно несознательному субъек­ту, коль скоро таковой впущен в светлый мир их произведения, О том же совсем недавно в фильме «Прошу слова» горячо говорила героиня Инны Чуриковой — Елизавета Уварова. Она призывала дра­матурга Федю (в исполнении все того же Василия Шукшина) убрать из его грустной пьесы сцену на субботнике, сцену в магазине, сцену в постели и другие сцены такого же типа.

  • Ведь вы же художник, Федя! Вы все можете! Вот и помогите
    людям. Вам каждый за это спасибо скажет.

  • Нет, Лиза,— спокойно, уверенно, негромко отвечал собесед­ник.— Не скажут.

В сценарии планировался прямой разговор с глазу на глаз. Шук­шин, однако, успел отсняться только в первой половине роли. Кто знал, что следующий съемочный эпизод никак не следует отклады­вать!

За неимением другого выхода пришлось построить этот, вто- рой, эпизод как телефонную беседу Уваровой с невидимым Федей. Откуда-то издалека, поверх шорохов и жужжания на пинии, харак­терный, сразу узнаваемый голос сдержанно и после пауз, как бы с усилием, излагает то, что кажется яснее ясного, а в головах многих укладывается с таким трудом. Талантливому имитатору тем легче было передать своеобычные интонации Шукшина, что слова сцена-рия

7

писались прямо на исполнителя, и неповторимое их звучание, разом горькое и мудрое, было, кажется, аккуратно скопировано с реальности. Уж кто-кто, а создатель «Характеров» и «Степана Ра­зина», не нашедшего дороги к экрану, знал цену мнимых побед в искусстве, привычных поддакиваний хорошему герою, размашистой авторской филантропии к добрым начинаниям, назидательных мук для недостаточно перевоспитавшихся. Как вымышленный драма­тург Федя, писатель, режиссер, актер Василий Шукшин чувствовал всей своей кожей, что заманчивая купюра с вереницей радужных нулей не стоит бумаги, на которой напечатана, если не обеспечи­вается золотым запасом, реальным богатством, находящимся в рас­поряжении общества. Начеканить такого добра — не велик труд, хоть по триллиону на брата, только вовсе это не благо, а напасть, неизбежная гибель экономики. Инфляция добра в искусстве, без обеспечения запасом истины, ничуть не менее катастрофична по последствиям. Литература тогда становится делом бумажным, вне циркуляции духовного опыта общества, вне учета его реальных ценностей.

Младший лейтенант, не думая о высоких материях, истолковывал фильм в ведомственном разрезе. При этом он был прав по многим частностям. Грубоватыми, точными словами он обличил сюжетную натяжку грустного конца. Лицам, шедшим под статью за хищения, действительно не было резона сводить счеты с былым дружком, вплоть до убийства, в ситуации, где скрыться без следов невозмож­но. Кроме того, вполне основательно отмечалось, что фильм не сыграет прямой воспитательной роли в воздействии на людей, сбив- шихся с колеи правопорядка.

— Есть у меня один подопечный. Давно я с ним работаю. Наметился

определенный сдвиг. Начинает он отбиваться oт воровского закона, переходит на наши, честные нормы. И вдруг записка: «Серега, не блажи, прирежем». Я ему говорю: «Да ты что, кого ты испугался, разве мы тебя дадим в обиду?» — И все такое. Спрашивается,. могу я теперь показать у нас здесь кино «Калина красная»? Да ведь Серега мой первым ахнет. Вот, скажет, какие дела. Даже на воле

милиция не смогла уберечь человека, порвавшего с преступным

прошлым, а уж здесь, в изоляции...

Логично, хотя и несколько неожиданно, прозвучало тогда же предложение попросить Василия Макаровича: пусть доснимет дру­гой, счастливый конец, хотя бы для ограниченного проката в заве­дениях с особым режимом.

Да, была частная, ведомственная правота в заботе о

воспитатель­ном воздействии картины, и была такая же частная правота профессионального взгляда на блатную среду. Но оба упрека не складывались в правоту суждения. Они противостояли картине, ко­торая сама собой проникала в сердце упрекающего и доводила до слез.

Позднее Шукшин объявил с обычной для себя жестковатой откро­венностью: смерть Прокудина от ножа блатняг кажется ему теперь упрощением, компромиссом. Видимо, зря был отброшен вариант с самоубийством героя !. Что ж, быть может, и в самом деле так оно было бы вернее, глубже, пронзительнее. Только вместе с тем ни­чуть не веселее. И опять, вне всякого сомнения, потянулась бы недоуменная рука — он, зритель, растроганный фильмом, думающий завтра отправиться по второму разу, с женой, все же в сердцах упрекает художника — а кого еще упрекать за неприятности, при­ключившиеся с хорошим человеком?

При таком понимании искусства сюжет становится фактом, случа­ем, правда, особой реальности. Не в том смысле, что она как бы реальность, псевдореальность, специально осмысленная и целена­правленно истолкованная. А в том, что за нее, в отличие от подлин­ной реальности у окна твоего дома, есть некто персонально ответ­ственный. Поди разберись, почему в жизни свершилось такое и не свершилось этакое! И тот виноват — ему поступить бы иначе; и эта не права, что так долго старалась не замечать... Зато здесь, в реаль­ности фильма, романа, пьесы, все ясно. Хорошее и плохое, что выпало на долю персонажей, случилось единственно по воле чело­века, чья фамилия предусмотрительно ставится вверху титульного листа или самой первой среди экранных титров после названия.

Автор оказывается и. о. всевышнего.

Удивительный парадокс, если учесть, что он зиждется на истол­ковании произведения как «живой жизни». Ход восприятия фильма, романа или пьесы не учитывает системы авторских «поправок» и
9

8

дополнений» к обычному представлению о том, что есть жизнь, какова она, что в ней возможно и что невозможно, что бывает, а то нет. «Всякое бывает» — пляшут отсюда. Когда же пляска окон­ца, хочется крепко спросить с персонально ответственного лица, о не придумал танцев по иным правилам.

Напротив, понимание реальности, распахнувшейся в произведении искусства, как картины личной, индивидуальной, истинно авторской приводит — опять же парадоксальным путем — к ощущению их правил, изначально, глубинно заданных и ему, автору, не поддающихся. Демиург малого мира — микрокосма своего произве-дения,— он творит его по законам, позаимствованным из большого космоса. Могущество в одном отношении искупается связанностью другом. Вчерашний и. о. становится только доверенным лицом, иногда — посильным соавтором, чаще — адаптатором и популяриза-тором, но всегда пишущим под диктовку.

Отмечалось неоднократно, что в фильме, показанном по телеви­дению, если это не сегодняшняя продукция, подчеркиваются архаи-ческие черты. Контекст ли телепрограммы тому виной, в большин-стве состоящей из хроникальных, несомненных по достоверности фактов и сюжетов, или что другое, только в фильме полувековой, четвертьвековой, десятилетней давности вместе со старомодными одеждами, устарелыми словечками и жестами, отжившими нравами и вопросами, вместе с тяжеловесностью монтажа, громоздкой не-ловкостью операторских приемов, очевидной нарочитостью освеще­ния — вместе со всем этим и за всем этим встает наивное в своей исторической снятости, отмененности, отброшенности авторское отношение к героям, к конфликтам, к миру.

Продукт творческого воображения становится документом, дока- зательно удостоверенным свидетельством такого, а не какого-нибудь иного понимания мира в такой-то исторический момент.

Чаще всего такие фильмы идут в эфир под охранной шапкой pyб-
рик «Забытые ленты», «Шедевры немого кино», «Комедии прошлых
лет». Оно и естественно. Не подскажи зрителю, что перед ним дав-
няя кинопродукция, он, пожалуй, примет архивное авторское отно-

10

шение к действительности как самоновейшие данные нашего духов­ного опыта.

Такое однажды произошло с фильмом «Аттестат зрелости». Школьница, девятиклассница, прислала Центральному телевидению большое и возмущенное послание. То, что Василий Лановой, про­славленный артист с большим стажем, сыграл ученика выпускного класса, ее нисколько не удивило — мало ли чего не бывает при сегодняшнем состоянии гримерного дела. Зато удивило и огорчило другое. Фильм, что был немножко старше зрительницы, строился на столкновении героя с окружением. Герой был интересен, умен, красив, начитан. Окружение — сплошь серые, скучные, неинтерес­ные люди, живущие по нехитрым прописям. И вот что странно: се­рые люди не покладая рук учили и перевоспитывали его, красавца и умницу. По логике фильма так вроде бы и полагалось; сам герой, немножко похорохорившись, вскоре признавал в себе черты индиви­дуализма, эгоизма, зазнайства. На экзамене, накануне аттестата зрелости, голосом, пресекшимся от волнения, он говорил о силе дружеской взаимовыручки...

Школьница, исписавшая несколько взволнованных страниц, вос­приняла все это как предательство со стороны тех, кто «снимает кино». Подумать только, с легким сердцем позволить любому встречному запускать свои руки в хрупкий душевный мир некой неординарной личности!

Девочка была не права только потому, что видела фильм нашими сегодняшними глазами. При таком подходе в нем многое выглядит иначе, нежели планировали сценарист и режиссер. В ту пору, на ру­беже сороковых — пятидесятых годов, фильмы с подобной идейной подоплекой и даже со сходной сюжетной схемой не были сенса­ционно одиноки. Можно вспомнить «Спортивную честь» или «Суд чести». Не случайно «зрелость» и «честь» отыгрались в их названиях. Конфликт во всех трех фильмах строился на несоответствии инди­вида определенным нормам нравственных, моральных отношений с окружающими. «Нечестность» или «незрелость» героя открывалась в тот самый момент, когда он переступал за пределы, предписанные ему общей нормой. Герой хотел большего, чем имели остальные, и большего, чем сам он имел до сих пор. Во всех трех случаях —

11

как смягчающие обстоятельства — отмечались незаурядность персо­нажа, его умственная и волевая значительность, профессиональная одаренность. Но, как там ни суди, порядок вещей нарушен. Зазнав­шийся центрфорвард выпадает из ряда дружно марширующих спортсменов. Мнительный и обидчивый ученый не желает идти в ногу с коллегами. Чрезмерно возомнивший о себе ученик выпуск­ного класса, играя печоринской улыбкой, отрывается от коллекти­ва. И приходится окружающим принимать скорейшие меры. Свер­стники, друзья по команде, коллеги по научной работе, жены, матери, любимые девушки — каждый в меру своего характера, испод­воль или в открытую — объясняют оторвавшимся, что они на опас­ном пути, что не пристало противопоставлять свою особость окру­жающим, что лучше всего, пока не поздно, вернуться в прежнее состояние, которое всех устраивало. И герой, поборовшись с собой, выслушав все горькие и нравоучительные слова, возвращался на изначальные позиции.

Такими они были. Такими были мы в начале пятидесятых годов. Должно быть, не совсем такими, если иметь в виду реальные по­ступки и конкретные жизненные обстоятельства. Но достаточно такими в духовной, художественной сфере нашего существования, чтобы фильмы, поражающие на нынешний взгляд своей простодуш­ной, нехитрой скроенностью, в ту пору, помнится, обладали для нас запасом художнического, творческого откровения.

Сейчас распространены не просто иные, но прямо противопо­ложные мотивы. Сочувственное, а иногда и восторженное внима­ние художника вызывает теперь персонаж, открыто, дерзко вышед­ший из ряда, живущий по иным законам, чем окружающие, пусть даже они вполне нормальные, милые, славные люди.

И добро бы речь шла о «Председателе» или «Твоем современни- ке»! Здесь простейший случай исключительности: эти герои чувствуют себя людьми из того же теста, что и остальные, только берут на себя, так сказать, повышенные обязательства. Михаил Ульянов сыграл яростного, убежденного человека, навязывающего усталым, притерпевшимся односельчанам веру в общие их идеалы но как фразы на митинге, а как заветы на каждый день. Губанов в испол-
12

нении Игоря Владимирова действует как настоящий коммунист, сын настоящего коммуниста: пусть другие в ажиотаже шумихи и компа-нейщины губят народное добро, возводя грандиозный комбинат на морально устарелом каэтане,— он согласен поступиться теплым ме­стом, перспективой удачливой карьеры, только бы остаться собой, только бы не возникла зияющая щель между его словами и поступ­ками.

Но вот Деточкин из «Берегись автомобиля!» — это же просто безумец. Мы, сидящие в зале, не любим жуликов, как и он, и все же никому из нас не придет в голову таким странным образом бороться с ними — угоняя автомобили и пересылая вырученные деньги в детские дома. Наведение справедливости в нашем мире мы поручаем милиции, дело обеспечения сирот — бюджетной комис­сии Верховного Совета. Он, не знающий отчуждения мыслей от поступков, получает за это самое увесистые оплеухи от живой жиз­ни. Сочувствуя его побуждениям, мы с язвительным состраданием следим за этими передрягами. Быть похожим на Губанова — завид­ное, высокое стремление. Подражать Деточкину — нелепость, фан­тасмагория. Могут служить примером его детская чистота, инфан­тильная ясность в разнесении честного от нечестного, сам образ высоких мыслей и благородных побуждений — только не поступки. Этот герой — для сочувствия, любви, сердечной улыбки, но не при­мер, не образец.

И уж тем более невозможно подражать Паше Строгановой из «Начала». Жила, работала, как все мы, бегала на танцы, участвова­ла в самодеятельности, мечтала выйти замуж, как вдруг почти вол­шебным, чудесным путем, необыкновенным шансом обрела свою судьбу. «Дайте мне крест!» — кричит она, превратившись в Жанну д'Арк, оклеветанную, преданную своими, но не отступившуюся от символа веры. И если та французская героиня, ставшая легендой, получила свой крест, то наша, нынешняя, страдает как раз от не­реализованной душевной потенции. Внешность у нее, как объяснили, «специфическая», новых заказов на исполнительницу от кинорежис­серов нет. Вот и приходится трагической героине, пока время не прислало запрос, вновь возвращаться в тихий, провинциальный ми­рок.

13

Дальше — больше. Тот же мотив с годами становится расхожим, возникает в неожиданных, непредусмотренных поворотах. Алексей Салтыков, режиссер и сценарист Юрий Нагибин рассказывают в фильме «Возврата нет» историю любви председателя колхоза к снохе. Но и тут акцент падает на исключительность ситуации, не­подсудность ее обычным, повседневным установлениям. Интелли­гентного вида, авторитетный и душевный секретарь райкома пожи­мает плечами: какую же можно принять в данном случае резолюцию — только сам он, виновник, в состоянии разобраться, где прав, где нет.

Сердцу, как известно, не прикажешь.

Портной Саруханян, герой армянского фильма «Человек из «Олимпа»,— просто-напросто человек не от мира сего. Он возни­кает из слепящего солнечного марева над Ереваном и с доолом в руках идет завоевывать город своей мечты. Днем он будет рабо­тать, шить для женщин самые красивые платья, а по вечерам — играть в «восточном трио» на свадьбах и крестинах не за деньги, а просто так, потому что музыка для души — как кусок хлеба для голодного желудка. Платья его, ни на что не похожие, никто не покупает, партнеры по «восточному трио» договариваются о плате за его спиной, дети-близнецы ненавидят отчима, за которого прихо­дится краснеть перед соседями во дворе. Обиженный, убитый общим недружелюбием, поверженный в прах, неудачник Грант ис­чезает так же загадочно и бесследно, как появился. Но мир ужо немножко перестроился, он тоскует по праведнику. Платья идут на­расхват, коллеги-музыканты бегают в поисках Гранта, весь город, похоже, сбился с ног... Вместо Саруханяна на том же самом место возникает из слепящего марева фигура более плотного, более крепкого мечтателя, вооруженного уже не доолом, а контрабасом. Может быть, этому больше повезет?

Латвийский фильм «Мой друг — человек несерьезный» заставил другого праведника сделать полный поворот кругом. Ему, молодому, остроумному, не спускающему начальству ни одного жульнического вольта или грубого слова, надоело нуждаться, жить у тещи ждать по ночам жену с дежурства в больнице, слушать ее жалобы и сетования, что другие умеют устраиваться. В один прекрасный день

даже не очень переживая, он, к общему нашему изумлению, сво­рачивает с прямого пути. Теперь он «зашибает деньгу» то «левыми» ремонтами, то строительством индивидуальной дачи, то даже на кладбище, на рытье могил. Одна радужная купюра собирается к другой, и пусть испуганная жена подозревает бог знает что. Потом по ходу сюжета выяснится, что временная капитуляция не принесла никакой пользы, никакого облегчения ни самому вчерашнему риго­ристу, ни его близким, приятелям и неприятелям. Но пока, способом от противного, он доказывает нам, доказывает воочию — инакость его не от того, что он не может, не умеет жить «как все». Отлично, оказывается, умеет. Но не желает — и точка. Потому что, по его программе, такая жизнь безнравственна. Выходя из этого ряда, он тут же оказывается выше, лучше, благороднее окружающих.

В грузинском фильме «Чудаки» тема избранничества приобрела, кажется, предельную отчетливость — отчетливость уже не притчи, а балаганного представления. Легковерный юноша Элуаз и ученый старик Христофор по фантастическим чертежам сооружают «небо-лет» прямо во дворе психиатрической лечебницы, под присмотром врача, описывающего ход недуга, под усмешками любопытных го­рожан, сплошь филистеров и ничтожеств. Действие разворачивает­ся в провинциальном грузинском городке конца прошлого века. Но фильм снят не тогда — сейчас! И правы будут все-таки безумцы, а эти, нормальные, здравомыслящие, уравновешенные, окажутся по­срамленными все до одного. Не торопитесь, доктор, со своими клиническими записями, с составлением истории болезни, этого, ус­ловно говоря, «аттестата незрелости». Помолчите, острословы, со своим ехидством, с вечным подозрением «нечестности». Неболет взлетит! Он поднимется выше забора, выше крыш и печных труб, выше креста церкви, выше гор. Он плавно соскользнет в долину, к какой-то особой, неизведанной земле, что впору была бы этим безумцам. Здесь им делать нечего. Не спрашивайте, на какой энер­гии работает «неболет», промежуточный родственник яхты и дре-зины. На топливе авторского замысла. Ибо даже в нелепой, нереаль­ной, фантастической затее такой вдохновенный чудак будет в тысячу, в десять тысяч раз более прав, чем унылая, правильная посредственность в осторожном своем ничегонеделании.


14

15

Любопытным образом та же ситуация отыгралась в «Монологе», совсем не эксцентрическом, а серьезном, психологическом повест­вовании. Старик-академик Сретенский и порывистый, витающий в облаках Костя Котиков, его сотрудник, к огорчению домашних, к вежливому неодобрению научного руководства, который год ведут исследования над каким-то загадочным белком. Свой белок они откроют задолго до финальной части. Но речь в фильме идет, в общем-то, не об этом. «Монолог» — вместе с теми, кто прославляет благую непохожесть человека на средние, устоявшиеся, мещанские нормы морали. Потомственный интеллигент, колючий и добрый, строгий и щедрый, академик Сретенский (одна из лучших ролей в богатом репертуаре Михаила Глузского) существует в нашем мире по особым, только ему присущим правилам...

Трудности нашего кино в значительной мере были связаны с таким малозамет­ным на первый взгляд, фундаментальным, основополагающим об­стоятельством, как перестройка подхода к герою, выковывание нового арсенала выразительных средств и приемов, призванных уловить эту новую проблематику. С прежними к ней нечего было и подступаться. Она требовала общих проблем в пересчете на жи­вую душу.

Перестройка происходила исподволь. Поначалу речь шла об эмо­циональных допусках и припусках, об утеплении прежних кон­фликтов.

Поиски новой модели героя в конце пятидесятых годов привели на страницы журналов, в стихи, песни, повести и рассказы романти­ческую фигуру геолога, первопроходца, искателя счастья трудных дорог, строителя в необжитых просторах тайги или Заполярья. Сле­ды этого мужественного образа можно различить во многих фильмах той поры — от «Дома, в котором я живу» до «Неотправленного письма». Привлекательность профессии геолога для художественных задач, стоявших на повестке дня, была двойной — и в трудности ее, которая не каждому по плечу, и в определенной, даже неизбежной индивидуальности самого процесса поисков. Ищут для всех, на об-

16

щую, государственную пользу, но ищут-то всяк по себе, согласно разумению, смелости и даже удаче.

Пройдет два-три года, и на экран хлынет лавина людей творче­ского труда, исторических и вымышленных поэтов, музыкантов, живописцев. Новая стадия прежней закономерности: поэт делает то же, что и мы, стремится к тому же, но уж очень по-своему. В наш единый строй его не поставишь. С советами и помощью не сунешься, разве только с сочувствием. Но в каких-то деталях его бытия главные начала нашей жизни видятся откровеннее, убедительнее, чем в нашем общем повседневном быте. Поэтесса, мечтаю­щая о дневных звездах, в тяжелейшие дни ленинградской блокады вспоминает невинно убиенного Димитрия-царевича и соб­ственного своего, не появившегося на свет ребенка. Общее горе, общие муки и слезы, по закону сопряжения судьбы человеческой с судьбой народной, у нее, поэтессы, обретают осмысленность, пред­назначенность, ибо выливаются в тугие стихотворные строки. Мысль, что в огне брода нет, доказывалась на материале исключи­тельной судьбы, жизнью уникальной художницы-самородка, гибну­щей, подобно многим другим, в жестоком огне гражданской войны. Сумрачный, болезненный, беззащитный Чайковский, казалось, истекал музыкой, чуткая душа на уколы судьбы отвечала чарующи­ми звуками. Андрей Рублев нес свой гармоничный дар, про­поведь душевной чистоты сквозь апокалипсис татарского нашествия то впадая в уныние от резни князей и темноты безмолвного просто­народья, то ликуя вместе с новым колоколом, отлитым в час всеоб­щего празднества. А грустный Пиросмани все бродил по кри­вым улочкам старого Тбилиси, брезгливо отбивался от доброхотов и все мечтал об утопической большой, светлой избе с самоваром, где собирались бы такие же, как он, чтобы неторопливо беседовать об искусстве.

До поры принадлежность к искусству была индульгенцией на ина-кость, непохожесть. С течением времени она все чаще становилась обязательством, векселем, требующим оплаты. Растраченная, не готовая к предъявлению инакость воспринимается уже как банкрот­ство. Скульптор, наш современник, разменявший талант на казен­ные кладбищенские монументы, долго-долго бродил по этой н е-

17

обыкновенной выставке, силясь понять, как, когда иссяк в нем божественный дар, почему так вышло, что он не оправдал предназначения. Сказочка о том, как жил певчий дрозд, дала название фильму о певчем человеке, погибшем в неостанови­мой повседневной суете вроде бы нужных, правильных, вроде бы благородных, но мелких дел. Остался от веселого, отзывчивого Гии только гвоздик, вбитый в стену, а волшебная мелодия, посещавшая его по временам, растеклась, рассеялась в воздухе, недослышанная, | недодуманная, не закрепленная на века нотными знаками по бума­ге. Отдавший себя другим, Гия по нынешнему, более высокому счету судится как раз за то, что не в полную меру отдал себя, что пронесся, проскочил мимо самого дорогого, что имел.

На повестке дня стоит поступок — для охраны и защиты лич­ностного дара твоей души.

Но для правильного понимания художественного открытия траек­тория общего движения неизбежно пополняется личностным, поправочным коэффициентом, вне которого не понять сущности добытого.

Термин «авторское кино» запутывает вопрос, отводя всему осталь­ному репертуару безличный, анонимный характер. «Авторское» ока­зывается вроде гетто, где сценаристу или режиссеру позволительно трудиться над продукцией, в чем-то отличающейся от нормальной, эталонной.

На самом деле все не так. Переход к «авторскому» кино от того, что называют «неавторским», вовсе не совершается скачком. Грани­цы четко различимой тут нет. Происходит подспудное накопление некоторых качеств. «Неавторские» фильмы тоже помечают в титрах своих создателей и тоже не обязательно все на одно лицо, как болванки из-под пресса. Опытный кинематографист или зритель без большого труда определяет своеобразие почерка сценариста или режиссера. Примечательно, однако, то, что это авторское своеоб­разие в пласте «неавторского» репертуара не несет сколько-нибудь решающего значения для постижения смысла увиденного на экране.

Мы помним создателей «Земли», или «Ночей Кабирии», или «Семи самураев». Но кто поставил «Фантомаса»? «Тарзана»? Необходимо,

18

кстати, уточнять, какого «Фантомаса» и какого именно «Тарзана»
из многочисленных версий двадцатых, тридцатых, сороковых, пяти­
десятых, шестидесятых годов. И каждая версия будет, естественно,
отличаться от иных: та — примитивна, эта — с минимальными
психологическими красками, та — серьезна до туповатости, эта —
иронична. Иные принципы монтажа, иные темпы развертывания интриги, иные приемы обрисовки атмосферы. И все это не имеет никакого значения. То, что адресовано зрителю и что он благополучно постигает, существует вне этих нюансов и подробностей. ,

Сущность «авторского» кинематографа в том, что результат творчества нельзя постигнуть вне учета наблюдающей установки, благодаря которой он добыт.

В рассказе Хемингуэя «На Биг-ривер» отмечено как бы вскользь, между прочим, что Ник Адаме, приехавший в это замечательное местечко поудить рыбу,— писатель. Проходная деталь существенна для всего остального. Скрупулезность взгляда повествователя, под­черкнутая подробность восприятия мира, как бы стереоскопичность каждой былинки должны получить объяснение. Иначе, если рыба­чит, например, старик Сантьяго, подобный взгляд на природу ста­нет неправдой.

«Авторский» кинематограф начинается с того, что проблематика картины, сюжет ее, взаимоотношения персонажей органично рас­считаны— как на особый элемент восприятия — на присутст­вие между ними и мною, зрителем, преломляющего коэффициен­та— творческих наблюдательных координат Довженко, Виго и Копполы.

В первых радиопередачах дикторы не называли себя. Равно не важно было, кто автор текста, который они произносят. Первые киноленты помимо заглавного титра обладали всего лишь клеймом фирмы-изготовителя. Фамилии исполнительниц и исполнителей по­явились позже и тоже использовались поначалу (а иногда и до сей поры) как рекламный знак, признак качества товара. Двадцатые годы стали эпохой режиссерского кино. Зритель научился распо­знавать тот факт, что фильм меняется, становится лучше или хуже,

19

в зависимости от приемов раскадровки и монтажа, то есть от уровня режиссерского мышления. Присутствие в фильме руки Гриффита или — чуть позже — Эйзенштейна становилось важным слагаемым эстетического эффекта. В наши дни сама авторская индивидуаль­ность становится ключом к пониманию того, что пройдет перед то­бой на экране. Остальные слагаемые — тема, сюжет, проблематика, общая информативно-познавательная часть — получают большее или меньшее значение в зависимости от того, кто перед нами — Де Сика или Бунюэль, Чухрай или Куросава, Феллини первых фильмов или сегодняшний Феллини.

Иные исследователи (в особенности на стезе телевизионного ре­пертуара) без долгих размышлений вводят завлекательные тер­мины: «индустриальный фольклор», «творчество без самовыраже­ния», «художественный эффект как продукт не художественной, а ремесленно-дизайнерской деятельности», «анонимная стадия худо­жественной культуры». Ссылка на фольклор здесь в особенности сомнительна: он не был продуктом безликого творчества всех. Автор был у каждой сказки, былины, небывальщины. Другое дело, что сами эти сочинители и пересказчики не считали свою деятель­ность исключительной, достойной увековечения вместе с фамилией автора (которой он к тому же еще не имел). Тропинки пролегаем мы все, наша потребность, наша нужда в дороге покороче. Только кто-то из особо смелых или знающих все-таки идет впереди.

Водораздел проложен здесь. Оппозиция к авторскому не есть всеобщее, конвейерное нехудожественное производство. Автор-созидатель имеется всегда, пусть он оказывается коллективом или пользуется старательной помощью мастеров-подручных. Автор-слагаемое, автор как ключ к творению — это свойство лишь высоко­организованной художественной структуры. Амеба, размножающая­ся делением, лишена индивидуальности и потому бессмертна. Суще­ства с верхних ступеней дарвинской лестницы видов по своей более сложной организации вносят индивидуальный фактор в каждую более или менее сложную реакцию организма на изменение внеш­ней среды.

Зигфрид Кракауэр в книге «Психологическая история немецкого кино» 3 рассмотрел фильмы Германии пятнадцати лет после первой

20

сосуществование и взаимопереплетение двух постоянных мотивов — душевного или социального хаоса и потусторонней, надчеловеческой воли, способной повести мир по особому, жуткому, геометрически-безжизненному пути. Индивидуальность сценариста и режиссера учитывалась так же, как учитывается особенность почерка, когда читают криминальное письмо. Исследователь был прав и добился впечатляющих результатов. Но, думается, он генерализировал свой метод, когда впрямую рассуждал о невозможности художественного « самовыражения в условиях кинематографической индустрии, с одной стороны, и коллективного способа производства — с другой. По его схеме получалось, что разноречивые, разнонаправленные усилия режиссера и сценариста, директора и редактора, оператора, деко­ратора и актеров, погасив все индивидуальное, оставят в замысле только общий, безличный смысл, этакое «коллективное бессозна­тельное», если воспользоваться популярной формулировкой.

Своеобразным авторским началом во многих случаях могут ока­заться усилия продюсера, нанимающего группу специалистов для изготовления коммерческого товара по проекту, лежащему у него в голове. Истинно формообразующим принципом часто становится миф некой кинозвезды. Это для них, для Брижитт Бардо или Пола Ньюмена, писался определенный сценарий, приглашался тот, а не другой режиссер, выбирались интерьеры и пейзажи, давались зада­ния композитору и гримеру. Съемочная группа оказывается тогда не компанией единомышленников, а коллективом специалистов, каж­дому из которых отведен свой собственный участок общей произ­водственной задачи. Режиссер — специалист по объединению прочих специалистов. И автором того, что мы создали, оказываешься в ре­зультате не ты, не я, не он, а кто-то совсем посторонний, не всегда различимый, но довольно ощутимо направивший все наши усилия по определенной модели.

Разница, стало быть, не в присутствии и отсутствии авторского лица, а в его необщем выражении. Стандартный вестерн «Белые волки» отличается от «Дилижанса» — в последнем случае на нас воз­действует не только арсенал традиционных приемов вестерна, но и особая мера в использовании этих приемов, индивидуально-худо-

21

жническое отношение к ним. На пересечении заезженных коорди­нат возникает неповторимый мир, демиургом которого мог быть только Джон Форд.

Отсюда — своеобразный принцип дополнительности в подходе к повседневному кинематографическому репертуару. В одном отно­шении и «авторское» и «анонимное» кино равны: они несут в себе худо-бедно ответ на общие запросы дня, выражают общие законо­мерности развития кинематографа, допускают рассмотрение себя в потоке, как бесконечную ленту продуктивного отношения обще­ства к самому себе. Так мы, прослеживая приблизительным пункти­ром развитие одной тенденции (личность и коллектив, я и другие), обошлись без упоминания создателей каждой из примечательных лент. Однако в отношении к «авторскому» кино такой, условно го­воря, горизонтальной координате непременно сопутствует верти­кальная: смысл художественного сообщения будет вскрыт неполно, недостаточно или даже неверно, если не учесть индивидуального своеобразия его творца, как бы особые правила чтения и истолкова­ния фильма, особые правила жизни в данном мире.

Эльдар Рязанов дебютировал в игровом кино рождественским ве­селым фильмом «Карнавальная ночь». Дружный, веселый, спло­ченный коллектив бодро высмеивал бюрократа и догматика, сде­лавшего, кажется, все, чтобы испортить людям праздник, чтобы смешное развлечение превратить в скучное, «правильное» меро­приятие. Двадцать лет спустя режиссер снова обратился к рожде­ственской сказке, но как многозначительно видоизменились ее инто­нация, масштабы и смысл! Праздник теперь переживают не вместе, а в стандартных квартирах со стандартной мебелью. Где общий враг, вчерашний и завтрашний король, сегодня по карнавальному рецепту превращаемый в шута? Кто вырвал тебя из привычного, знакомого и бросил за тридевять земель к другим людям, пусть окруженным теми же знакомыми, привычными вещами? В том-то и штука, что в стандартном мире, среди стандартных построек со стан­дартными наименованиями и адресами живут совсем не стандартные и очень разные люди. Им надо вглядеться друг в друга, понять, что они значат для другого, только они, они сами, могут решить, что между ними разыграется. А бюрократическая рутина, уподобляющая

22

то, что подобия иметь не должно,— что ж, она так и останется не­лепым внешним обстоятельством, с которым так же глупо бороться, как и со жребием судьбы, то сводящим, то разлучающим людей по логике случайностей и совпадений.

Другой режиссер, иных тем, иного творческого профиля, иных интересов,— и любопытная перекличка направляющей линии худо- жественного развития, только с особо показательным разнесением начального и финального моментов. В 1962 году, после трехсерийного «Тихого Дона», Сергей Герасимов обратился к современной теме. Его последующие четыре фильма, поставленные по собственным сценариям,— как бы тетралогия о наших днях, наших современниках, наших конфликтах и проблемах. При этом то, что можно условно назвать плацдармом развертывания конфликта, раз от раза неуклонно сужается. «Люди и звери» задуманы глобально, действие разворачивается на разных континентах в продолжение многих лет. Идейная подоплека произведений строится по схеме: «они» и «мы», два мира — две судьбы. Алексей Павлов, человек изломанной судь­бы, из перемещенных лиц, понюхавший зарубежных «свобод», рвет­ся на Родину, чем бы ни пугала его буржуазная пропаганда. Внутренне «наш», он бродит среди чужих ему людей, как Орфей в потустороннем царстве. В финале возникает эхо-вариант: жена брата Алексея, перехватывающая письма из-за кардона, пошлая ме­щанка, думающая только о себе. Она воспринимается резким дис­сонансом — даже и в приемах актерской стилистики.

В «Журналисте», следующей работе Герасимова, реальность как бы усложнилась, стала пестрее. Та, прежняя мера обобщения годится теперь только для иронии: американский журналист под­шучивает над советским коллегой, подбрасывая ему плоские, штам­пованные фразы, доказывающие, что у нас все образцово, а у них — на последней стадии загнивания. Молодой герой только пожимает плечами на эти шпильки. Он не стесняется признаться, что многое в Париже, Женеве ему нравится, как точно и то, что в среднерус­ском городке он видит свои серьезные жизненные проблемы и неурядицы, вроде, например, старухи-анонимщицы, ставшей поис­тине социальным бедствием. Надо только не унывать, не разводить руками, а бороться со всем этим.

23

Конфликт фильма «У озера» локальнее. Проблемы государствен­ного значения рассматриваются на пятачке областного масштаба. Лес, завод, озеро. Природоразработка, природосохранение, хозяй­ственное производство. В этом треугольнике проходят испытания личные нравственные программы героев. Умный лесовод, живущий в задумчивом одиночестве, уверяет, что лес и озеро обижать не надо, никакой промышленной целесообразностью этого не иску­пить. Его оппонент, тусклый, серенький человек с распространенной фамилией Иванов, отвечает как исполнительный чиновник: мне веле­ли строить, я и буду, без всякой рефлексии. Как их рассудить? Инженер Черных (в исполнении Василия Шукшина) находит выход. В техническом аспекте это — сооружение двух дополнительных отстойников, уберегающих уникальную пресную воду озера от засо­рения и отравы, а на языке идей его позиция — попытка личного, индивидуального решения общих проблем, примирения того, что прислано сверху, с требованиями самой реальности.

Действие фильма «Любить человека» почти целиком ограничено стенами коттеджа, правда, двухэтажного. Телефонный звонок, жур­нальная статья, интересный посетитель — в эти стены постоянно про­никают сигналы большого мира. Мы узнаем о давних и сегодняшних поисках героя в архитектуре, о борьбе архитектурных направлений и стилей, о том, что известный строительный объект то открывают, то закрывают. Только пульс не там. Это приметы, данности нашей жизни. Главное — тут, в стенах, где двое вглядываются друг в друга и учатся мерить каждый свой поступок по отражению в гла­зах собеседника мгновенной боли или внезапной всезаполняющей радости...

Так рядом с общим подходом, с позиций государственной мора­ли, все чаще возникают нравственные проблемы в аспекте личного, индивидуального подхода. Каким мог бы стать следующий шаг в ту же сторону?

Как известно, в последние годы Сергей Герасимов уделяет много внимания замыслу фильма о Петре Первом.

Вспомним, что Хуциев несколько лет переписывает сценарий о Пушкине. Панфилов сразу же после «Начала» намеревался при-

24

ступить к «Жанне д'Арк». Шукшин именно в это время работал над «Степаном Разиным» («Я пришел дать вам волю»), уже запущенным было на Студии имени Горького.

Речь каждый раз идет о фигуре прошлых лет, ставшей вровень
с эпохой или даже надолго опередившей ее. Предчувствие обще-
ственной потребности в герое такого рода столь же примечательно,
сколь и упорные поиски его в исторических одеяниях.

Можно предположить, что некая нерешенная, неизбытая данность нашего духовного опыта задерживает нового героя, стоящего буквально на пороге. И происходит непредвиденное: как бы перешагнув целую стадию художественного развития нравственной про­блематики «я и другие», мы заинтересовались конфликтами двух личностей, конфликтами, не подпадающими под рубрикации «прав» — «не прав». Они, столкнувшиеся в жизненной коллизии, оба и правы и не правы, и автору хочется не судить их по анкетно-прописным плюсам-минусам, а предложить для нашего размышления именно столкновение, взаимное испытание двух точек зрения на прочность.

Это было в одной из сюжетных линий фильма «Прошу слова». Вместе с тремя предыдущими картинами Глеба Панфилова и Инны Чуриковой этот фильм создает как бы «триптих о высоком созна­нии». Зритель как бы поднимается по ступенькам всестороннего и углубляющегося исследования некой личной программы, модели поведения. Все героини Чуриковой талантливы: Таня Теткина рисует, Паша Строганова — актриса, талантливость Елизаветы Уваровой не­сколько иного сорта, попроще. Однако главная черта всех трех характеров все-таки не здесь. Они подлинны, они постоянно верны себе, они не способны на уступки и компромиссы. Из-за этого гиб­нет Таня, страдает Паша, здесь же истоки драмы Уваровой. Дома ее считают немножко не от мира сего — не подступайтесь к ней с обыч­ными, повседневными резонами, не клянчите квартиру для центр­форварда, дачу для себя и т. п. Она верна себе, когда с каменным лицом стоит у гроба сына и тут же отправляется на работу. Она верна себе, упрямо, самоубийственно верна, когда увлеченно тре­бует от драматурга Феди, чтобы он приукрасил свою пьесу, смягчил, просветлил.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconДайджест Автографы заговорили… Виктор Павлович Толокнов
...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconАвтору «Черного квадрата» 130 лет
«Черный квадрат» считается символом супрематизма. В свое время картина потрясла основы искусства. «Черный квадрат» стал источником...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconГофман Виктор Викторович
Гофман Виктор Викторович (Виктор-Бальтазар-Эмиль) (1884-1911), русский поэт, писатель, журналист

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconМих. Лифшиц Реализм древнерусского искусства Художник. 1988. №6
Это делает стиль публикации в известной степени отличным от чрезвычайно отточенного стиля, обычно присущего литературным произведениям...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconЗ адача Кто прав?
Андрей, Виктор, Денис и Марат. Кто-то из них разбил стекло. Учитель, опросив ребят, установил, что только один из них сказал правду....

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconХудожник в храме природы
...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconПейзаж – настроение. Природа и художник Класс: 6 Дата проведения 27 ноября 2012 г.
Цель: Воспитание прекрасным, раскрыть образный и содержательный смысл понятия “пейзаж” в произведениях искусства: живописи, музыки,...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconКреативность на уроках немецкого языка
Ребенок субъект творчества, маленький художник. Никто, кроме него, не знает верного решения стоящей перед ним творческой задачи....

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства icon1. Письмо «Знатокам искусства». Вопросы к детям (Блиц-опрос): Небольшая...
Образовательная область «Художественное творчество», «Музыка», «Коммуникация», «Познание»

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconВиктор Уфимцев (1899 – 1964)
Примерно тогда же (750 год) здесь начали производить бумагу, опередив Европу на шесть столетий. Для более впечатляющей картины не...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница