Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства




НазваниеВиктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства
страница13/19
Дата публикации29.07.2014
Размер3.63 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Философия > Документы
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   19

175
ность природы, скрытая от невооруженного глаза, благодаря вме­шательству потусторонних сил делалась очевидной.

Этот покладистый демон приходит на помощь и художнику. Ему достаточно вовремя подымать и опускать заслонку, чтобы в сферу произведения искусства проникли только нужные автору частички реальности. По одному режиму работы пропускаются только самые быстрые молекулы — и перед нами распахивается на экране исклю­чительное, необычное зрелище, в температуре плазмы, с новыми силами взаимодействия, с диалогами в рифму, с монологами под музыку, с танцами и хороводами в самых драматических местах. Другой режим, напротив, внимателен к медленным частицам — все исключительное отметается, выводится, оттесняется на периферию, как бы вовсе перестает что-то значить в мире произведения. Один фильм собирается из кадриков, годящихся хоть сейчас в рамочку и на стену. В другом — и кромка кадра, и мизансцены, и ритм дви­жения таковы, что ни на секунду не возникнет какая-нибудь тради­ционная в живописи композиция, привычный для театра жест, дек­ламаторская интонация.

«Могущественная стилизация», если она порождена не естест­венной доминантой художника, производит впечатление ужимок, натужной выдумки, затейливого сочинительства.

Тут, правда, надо учесть, что время, общественный климат, предо­щущение запросов завтрашнего искусства то разносят, то резко сужают амплитуды авторских доминант. Сегодняшний кинематограф пестр, радужен, разноцветен: не только большие режиссеры, но и крупные сценаристы угадываются по неповторимому их почерку. В середине пятидесятых годов, когда я слушал лекции В. К. Туркина, потребность в кино этого качества — личностного отношения к ми­ру — осознавалась не всегда. Никто не стоял за уравниловку и ано­нимность. Однако авторское своеобразие чаще всего понималось как элемент формы, не сути. Свой, свежий, неповторимый взгляд, интересный, неожиданный, оригинальный подход, но с помощью этого взгляда и в результате такого подхода добыт общий смысл, годный для каждого и на все случаи.

Вопрос о взаимоотношении индивидуального и общего в наши дни разрабатывается целым комплексом наук — от философии и социо-

176

логии до психологии и физиологии. Сошлюсь на статью в журнале «Вопросы философии» под характерным названием: «Существует ли для психологии проблема индивида?» Автор ее детально показы­вает, как в борьбе с идеалистическими концепциями личности опас­но впадать в иную крайность — тогда общественная сущность, в том числе и как «совокупность общественных отношений», впрямую проецируется в индивида, индивидуальное становится в лучшем случае «проявлением», «конкретизацией» общественной сущности. Подобное представление об индивидуальном выводит его за пре­делы научного исследования. «Индивид, охарактеризованный таким образом, предстает как несущественный вариант сложившейся до него и вне его общественной сущности, как несущественное с точки зрения этой сущности отклонение от нее. Такое понимание индиви­дуального предполагает и некоторые процедуры его выявления. Одна из них заключается в сравнении индивидов друг с другом, затем «вычитании» общей, повторяющейся от одного к другому общественной сущности и в получении в «остатке» индивидуальных вариаций. Соответственно противоположная процедура состоит в «сложении» индивидов, при котором плюсы одного поглощают минусы другого и «в сумме» всегда получается одна и та же общественная сущность. Разность индивидуального бытия выступает как случайность, как неповторимое сочетание обстоятельств жизни каждого индивида, уводящее в дурную бесконечность, не подлежа­щую научному исследованию» 5.

На одном полюсе индивидуальное понимают как неповторимую и непознаваемую сущность отдельного человека, на другом — царит социальная стандартизация. Между тем в реальных обстоятельствах сознание и всеобщие формы социальности не устанавливают пря­мого контакта. Они связываются через реальную личность и ее социальную деятельность. Деятельность индивида становится его социальным бытием.

Школа А. Узнадзе, поддерживающая эту последнюю концепцию, понимает под установкой особое состояние субъекта, которое в каждом конкретном случае создается на основе взаимоотношения потребности и ситуации. Установка отражает и организует внешние и внутренние факторы, которым следует принять участие в реализации

177

поведения. Природа ее — целостная, она определяет все состояние субъекта, а не состояние его отдельных органов и частичных функ­ций, которые применяются субъектом в процессе его активности. «Установка» существует вне пределов сознания и в то же время определяет весь ход течения явлений сознания 6.

Установка художника — столько же его собственная данность, сколько и данность реальности, его, художника, субъективной реаль­ности, такое взаимоотношение ситуации и потребности, в котором отражается его — и вслед за ним наше — социальное бытие.

Возвышение одаренного человека к уровню зрелой творческой личности — это и есть обретение, вычленение, создание и разработ­ка собственной, неповторимой доминанты как основы для системы перерастающих друг в друга установок.

В те далекие, вгиковские времена был у меня друг, очень ода­ренный человек, может быть самый одаренный на своем режиссер­ском курсе,— для него, однако, поиски доминанты затянулись на много лет и окончились настоящей драмой, распадением образа мыслей и продуктов творчества. Такое несоответствие часто при­водит к творческой спекуляции, авторскому приспособленчеству. Здесь, однако, оно порождало эстетизм, то есть то же ремеслен­ничество, но с повышенными обязательствами, когда общая функцио­нальная задача заменяется самоцельными подзадачами.

Мы, абитуриенты середины пятидесятых годов, трудно взрослели. Мир, который вчера казался таким простым, однозначным, требовал сегодня для своего истолкования новых, неналаженных, нестандарт­ных связей. И, значит, нашей самодеятельности, личной, индивиду­альной реакции. В поисках собственного лица мы долго примеряли чужие, заемные маски.

Так было во всех сферах, от духовной до бытовой. Так было и в искусстве. Сначала мой друг мечтал о фильме в духе предвоенного Карне, потом ему хотелось превзойти фактурность неореалистов, а позже мы вдруг садились сочинять туманную короткометражную сказку о Королевстве Высоких Кресел, где Карне, Феллини и Шварц сводились в невообразимую смесь, забавную, озадачивающую, но вычурную, неестественную, как всякое пение чужим голосом.

178

Недавно в томике Цветаевой я прочел: «Всему под небом есть место: и предателю, и насильнику, и убийце, а вот эстету нет. Он не считается. Он выключен из стихий, он нуль...» И ниже: «Эстетст­во — это бездушие. Замена сущности — приметами. Эстеты, минуя живую заросль, упиваются ею на гравюре. Эстетство — это ра­счет: взять без страдания, даже страдание превратить в усладу». И еще жестче: «Для того, чтобы воспевать — вам, эстеты, японские вазы или край ноготка вашей возлюбленной,— вам, футуристы, небоскребы,— достаточно казаться. Чтобы говорить о жизни, о солнце, о любви — надо быт ь» 7.

Быть трудно. Нельзя быть вдруг. «Кажимость» становилась нашим протезом вместо сущего.

Трудно представить сейчас, каким событием тех лет стал скром­ный фильм Александра Митты и Алексея Салтыкова «Друг мой, Колька». Милый Колька отличался от недавних нарушителей зако­нов чести и зрелости уже тем, что в нескладной его судьбе, в отпа­дении от коллектива был виноват не он один. Пустая казенщина, мероприятия для галочки — вот что стало здесь драматическим противником героя, злодеем, ведущим контрдействие. Он оступался, дерзил, знался с блатнягами, но внутри он был честный, прямой, замечательный и, конечно, находил дорогу к другим. А неустанная гонительница его, старшая пионервожатая, не получит прощения, сколько бы ни каялась, ни перекрашивалась в конце. Ее выставляли | прочь, провожали смехом и тем самым расставались с прошлым, | еще сидевшим в каждом из нас.

Но дело не только в этом. Помню, когда закончился просмотр этой дипломной работы режиссеров-дебютантов, мы с другом долго ходили по громадной пустой площади перед северным входом (ВДНХ. Он был задет и восхищен, он размышлял и досадовал. Взгляд на мир, который предлагала картина, был, казалось, так прост в сравнении с фильмами тех, кого мы ставили тогда себе в корифеи. Но он был наш! Два молодых режиссера, вслед за А.Хмеликом, автором нашумевшей пьесы, рассказывали некую историю, приключившуюся в самой обыкновенной школе. Но в ори­гинальном, новом их отношении к подобной истории крылось общее, касавшееся нас всех. Можно ли было бы интереснее отснять порт-

179

реты и панорамы, остраненнее подать всю школьную атмосферу, поиграть ракурсами, монтажными стыками и захлестами? Конечно. Только в этом, новом своем виде фильм, глядишь, потерял бы преж­нюю опору на общий опыт.

Демон — он тоже может перестараться. Духовная пища, став слишком горячей или чересчур холодной, теряет свои питательные качества.

В тот вечер был конкурсный просмотр «8'/г» во Дворце съездов. Теперь я смотрел фильм в громадном, битком набитом зале, и зал вел меня в колее своего восприятия. Вы, кстати, замечали, как много зависит от того, кто окружает тебя на просмотре фильма? Куда больше, чем на спектакле! Театральные актеры любят повторять, что аудитория от вечера к вечеру разная — одну очень трудно рас­качать, другая легко и охотно зажигается, то вспыхивая хохотом от простенькой шутки, то сочувственно всхлипывая в сентиментальных местах. Актерам виднее. Нам, по эту сторону рампы, не заметно, какие мы сегодня. Завтра мы будем другими, но припишем эту атмосферу тому, что труппа ведет игру в ином ритме или с непол­ной выкладкой.

В случае с фильмом не на что пенять, и разность аудитории от одного просмотра к другому срабатывает с чрезвычайной нагляд­ностью. Лектор, возивший с собой кинофрагменты, знает, сколько раз и в каких именно местах раздастся смех на роликах Бастера Китона или Гарольда Ллойда, на эксцентрической комедии Алек­сандра Медведкина «Счастье», с которой я объездил чуть ли не все крупные города Союза. Отличная, кстати говоря, школа, чтобы отрешиться от ощущения искусства как некоего мистического чуда, снисходящего на душу с неведомых высот. Какие там высоты, какая там таинственность! Идет математически четкая, как на конвейере, операция по выжиманию, по извлечению из зрителя нужного эффек­та. Ударный кадр — пять секунд паузы — снова удар — пауза — еще, еще и еще удар...

И вот, действительно, случаются аудитории, то ли странным со­ставом, то ли профессиональной или географической принадлежно-

180

стью намного перекрывающие обычное разнообразие впечатлений. Там, где просто смеялись, очень смеялись или оголтело хохотали, вдруг — улыбка, вежливое пошептывание... Огорчительный сигнал. Можешь не стараться перед следующим фрагментом — все равно тебе не удастся их расшевелить. И можешь не надеяться на вопро­сы — эту радость лектора, эту возможность оплавить импровизацию

с эрудицией. Вопросов не будет. Будут сухие, очень короткие апло­дисменты.

Зрители, собравшиеся в только что отстроенном Дворце съездов, были публикой самого взыскательного уровня. Но они смотрели картину впервые, а она была не из тех, что открываются сразу. И я чувствовал, что опережаю окружающих в своей реакции усвоения, что улавливаю нить там, где у соседа справа и соседки слева еще разбегаются глаза, не зная, в каком из мелькающих кадров, в каком из его уголков заложено главное, а что надо оставить в стороне как околичность. И вот, к удивлению своему, я уже стал посмеиваться, потому что фильм оборачивался комической, веселой своей сторо­ною. А вокруг царило сосредоточенное, настороженное молчание. По мысли Феллини, кусочки непрожитой, вытесненной внутрь себя жизни получали право на существование наравне с поступком, а в чем-то были даже интереснее, увлекательнее для художника, нежели поступки, тем более поступки повседневные, совершаемые по инерции.

Мы к этому не привыкли. Такое карнавальное перевертывание

«(низкого», «мелкого», «безнадежно личного», уравнивание этого

пласта с высоким, торжественным, официальным уровнем жизни,

попытка связать эти сферы накоротко грозила, в нашем восприя-

тии, взрывом.

Взрыва не случилось. Заиграл маленький цирковой оркестр, и мальчик Гвидо, будущий кинорежиссер, герой картины, вышел на арену и остался в свете прожектора... Веселый карнавал, всеобщий праздник всех его друзей и знакомых, о котором — с трагической 1 невозможностью выполнения мечты — грезит бедный Гвидо Ансель-ми, оборвался на тихой, грустной, наивной ноте.

Мы долго аплодировали. Благодарно, но как-то потерянно. С ощу­щением праздника, но не понять — уместного ли?

181

Назавтра была пресс-конференция, и Феллини на ней был совсем другим. Он уже понял, что картина имеет успех, что приезду его очень рады, что слухи об интригах — нонсенс. Он выглядел весе­лым, хорошо выспавшимся и отвечал на вопросы легко, вежливо, доброжелательно. И была одна точка, в которую он бил особенно часто.

— Мой герой — далеко не ангел, — говорил он.— И единственным оправданием того, что я сделал его основным персонажем, служит то, что я его очень хорошо знаю. Никогда еще, ни в одной моей работе я не стремился вести рассказ о себе. «8 1/2»— первый и, надеюсь, последний раз. Я вгляделся в собственную душу с той пристальностью, какую только мог вынести. Быть может, мне ста­нет противно, и я займусь другими темами, другими людьми.

Вопросы были разные — и помягче и пожестче. Он отвечал с терпением и покладистостью. На какой-то вопрос, как ему показа­лось, лучше ответит Джульетта. Он взглядом предложил ей микро­фон. Ока, помедлив, взяла его, и первые же ее слова были едкой и веселой шуткой, чуть-чуть зацепившей мужа. Фотограф М.Озер-ский успел нажать на спусковой крючок своей камеры как раз в этот момент, и позднее все его персональные выставки украшал этот замечательный снимок — «Федерико Феллини и Джульетта Мазина отвечают на вопросы журналистов на Московском кинофе­стивале 1963 года».

В тот день, сразу же после интервью Феллини, я отправился к нему в номер с выражением мрачной решимости. В руках у меня была книжка о режиссере, изданная в Бельгии. Я вроде бы шел за автографом. На самом деле я не мог упустить возможность по­глядеть на своего кумира вблизи.

Дверь в номер была распахнута. Какие-то люди, переговариваясь по-итальянски, то входили, то выходили из него. Сам Феллини сидел у окна на диване и вполголоса беседовал с переводчиком, который был мне немножко знаком. Режиссер был в голубой рубашке с черным галстуком и с черными бархатными помочами. Он поднял на меня глаза, и, так же как тогда, в вестибюле, я понял, что в: мгновение ока меня раздели и видят что-то такое в моей глубине, о чем и сам я не догадываюсь.

182

Я протянул ему книгу и сказал, от неловко: :и довольно грубова­то, единственную фразу, которую знал по-итальянски: — Пожалуйста, синьор Феллини, ваш автограф.

Книгу, как выяснилось, он видел впервые в жизни и вполне осно­вательно заинтересовался ею. Помню, этот естественный интерес почему-то разозлил меня необыкновенно. Видимо, потому, что вы­вел из ритуальной роли. Я перестал быть человеком с улицы, из коридора, просителем автографа, который зашел на минутку и сразу уйдет. Меня пригласили сесть и в моем присутствии, с моей помощью честно старались понять, хорошая ли это книга.

— Синьор Феллини удивлен,— бесстрастно переводил перевод­чик.— Он действительно участвовал в серии телевизионных передач, посвященных его творчеству, но только у себя в стране, в Италии. Для него большая неожиданность, что тексты этих передач, в том числе и его собственные интервью, изданы почему-то в Бельгии и в чьем-то переводе на французский. Никто не спрашивал его со­гласия, никто не присылал ему для ознакомления текст. Все это довольно странно. Синьор Феллини тем не менее спрашивает, нра-вится ли вам эта книга?

— Очень,— отвечал я.— Она богата информацией. Читатель может составить себе мнение об этой брошюре по тем отрывкам, которые появились у нас в печати 8.

Феллини листал страницы, вглядывался в иллюстрации, мельком пробегал текст — и чувствовалось, книга нравится ему все меньше. И тут, прежде чем он поставил свой красивый росчерк под собственным портретом у бюста Октавиана Августа, из коридора появилось несколько советских режиссеров, и я понял наконец, отчего была такая суета. Готовилась встреча Феллини с Хуциевым и други­ми кинематографистами. Были фотографы, представитель от радио, записавший всю беседу на пленку, было несколько переводчиков. Мог ли я отказаться от этого подарка судьбы?

Воспользовавшись тем, что в суматохе взаимных знакомств и при-ветствий обо мне забыли, я потоптался в стороне и опустился на сгул в самом дальнем углу.

И вот они появились — низенький, в очках на много диоптрий Хуциев, застенчивый Абуладзе, улыбающийся, ироничный Наумов...

183

Ниже приводятся отрывки из моего блокнота, помогающие ощу­тить живую атмосферу встречи.

Феллини. Я очень рад возможности близко познакомиться с русскими коллегами. Сразу по приезде я выразил желание побесе­довать с господином Хуциевым, и не только потому, что много слышал о его прежних работах. Дело в том, что одна сюжетная подробность вашей новой картины чрезвычайно заинтересовала меня. Насколько я понял, герой вашего фильма в мыслях своих встречается с покойным отцом, чтобы спросить, как следует жить. У меня в «8 1/2г» тоже есть такой эпизод... Знаете, когда едешь в не­знакомую страну, всегда опасаешься, что твои побуждения не будут разделены, поддержаны и поняты. Вот почему меня радует такое совпадение мотивов. Мне кажется, оно не может быть случайным.

Хуциев. Мне трудно судить об этом. Тем более что наши фильмы — слишком разные.

Феллини. Газеты писали, что какие-то эпизоды вашей картины вызвали критику. Могу я поинтересоваться, в каком состоянии на­ходится работа?

Хуциев. Она близится к концу. В скором времени фильм по явится на экранах.

Феллини. Как вы чувствуете, удалось вам сказать все, что вы намеревались?

Хуциев. Относительно своих картин у меня редко бывает такое чувство. Замысел всегда идет впереди исполнения. Так и на этот раз. В некоторых эпизодах основная мысль выявляется не так от­четливо и не так разнообразно, как хотелось бы. Я рад предостав- ленной мне возможности без излишней торопливости довести работу до конца, с тем чтобы с полной ясностью выявить свои позиции художника, свое отношение к жизни. Разрешите и мне по интересоваться вашими творческими планами.

Феллини. Об этом пока рано говорить: мысли, идеи будущего фильма мне самому еще не до конца ясны. Понятно одно: это будет продолжение того же разговора, попытка со всей серьезно- стью и со всей сложностью ответить на вопрос: что такое человек? Познание человеческого существа — вот главная задача художник.. Я знаю, что я — не лучшая модель для исследований. Но я должен

184

говорить о вещах, которые знаю. В настоящий момент у меня под руками только я сам. Вы видели «в'/г»? Как вам кажется, будет ли этот фильм понят зрителем, в частности зрителем вашей страны? Наумов. Безусловно, но, может быть, не сразу. До этого фильма надо немножко дорасти, он требует известной эстетической подготовки. Он сделан с таким мастерством, что даже мы, профес­сионалы, часто не понимали во время просмотра как это сделано. Феллини. Но оставим в стороне технические и эстетические компоненты фильма,— что вас больше всего в нем тронуло? Пора­зило? У меня — другое воспитание, другие духовные принципы, но в вашей улыбке я чувствую симпатию и солидарность. Мне кажется, что я нашел здесь друзей моих с давних лет — как будто мы учи­лись в одной школе, влюблялись в одних и тех же женщин. Что в фильме привлекло ваше наибольшее внимание?

Наумов. Меня покорило ощущение полифоничности, многогранности восприятия жизни. Основная мысль произведения подана м удивительном количестве опосредовании и сочетаний.

Хуциев. Я не могу назвать ни одного эпизода, который по­нравился бы мне больше остальных. Я вышел после просмотра в едином, очень своеобразном ощущении — сквозь все сложности, сквозь все переплетения этого фильма я видел лицо человека, его Глаза.

Феллини. Глаза Мастроянни?

Хуциев. Нет, глаза создателя фильма. Я постиг сущность этого Человека. Пусть это будет нескромным, но все время я думал о себе. Все было знакомо. Фильм помог мне глубже понять самого себя.

Феллини. То, что вы сказали, наполняет меня радостью. В Италии фильм имел хорошую критику в плане эстетическом, плане же человеческом многие нападали на него, называли его частным случаем, сквозь который не просматриваются общие зако­номерности, называли его декадентским индивидуализмом. Меня это огорчало. Фильм всегда говорит о них — о тех, кто собрался в зрительном зале. Искренне, очень искренне говорить о себе — вот, на мой взгляд, самое верное средство, чтобы говорить о других. Нужна особая доза пристальности и правдивости — тогда зритель

185

найдет близкие себе моменты в любой душе, даже если эта душа уродлива или с причудами.

Хуциев. Гвидо Ансельми ничуть не показался мне уродом. Он вполне нормальный человек и даже типичный представитель своей профессии. Он сконцентрирован на жизни своей души. Художнику нельзя иначе.

Наумов. Вашему фильму будут, без сомнения, подражать, но, боюсь, за счет формы. Между тем такой рассказ о человеке дру­гой, не артистической профессии будет натяжкой. Здесь же мы без труда узнали себя...

Феллини. Знаете, это может показаться риторическим, но именно сейчас, после того что вы сказали, я чувствую, что мне надо было приехать сюда. Для меня ваши слова — очень ценное свиде­тельство, что я на правильном пути. Потому что о людях другой страны судишь всегда по схемам... Их представляешь в условных образах...

Абуладзе. Людей Италии мы так не представляем — благо­даря вам и вашим коллегам.

Феллини. Спасибо. Я тоже думаю, что для искренности нет границ. Это звучит как банальность. Между тем это — истина.

Хуциев. Я не отношусь к «8 1/2» как к фильму. Он — и литера­тура, и живопись, и скульптура, и философия. И когда я все это объединяю...

Феллини. Тогда вы называете это кинематографом?

Хуциев. Естественно. Но это уже и больше, чем кинематограф. Здесь все. Это уже не зрелище. Это — раздумье над жизнью. Глу­бочайшее философское раздумье.

Феллини. Пожалуйста, не продолжайте в том же тоне. Я уже растерялся.

Хуциев. Это делаете не только вы! Но у вас я это особенно почувствовал.

Абуладзе. Я понял твою мысль, Марлен, и разделяю ее. Это действительно на уровне большой прозы, большой живописи, боль­шой музыки.

Хуциев. Это уже не кино! Человек говорит как-нибудь вечер­ком: «Пойти, что ли, в кино?» Или: «Почитать, что ли?» Когда он

186

снимает с полки томик Толстого — он не просто читает, вы пони­маете мою мысль? Он живет, он постигает сущность жизни. То же самое происходит и с такого рода фильмами.

Абуладзе. После вашей картины я должен был посмотреть другой, очень хороший фильм другого, очень хорошего зарубеж­ного мастера. Я не буду называть фамилий, дело ведь не в этом. Я ушел со второй части. После вашего фильма все кажется грубым, нарочитым, неестественным, приблизительным.

Наумов. Всем нам вы задали труда! Многое приходится теперь пересматривать в своей работе. Будут споры по поводу вашего фильма. Они уже начались. Но, по-моему, это хорошо. Это значит, что произведение задевает за живое.

Феллини. Я хотел бы понять аргументы противников фильма.

Наумов. Прежде всего сетуют на трудность картины, на слож­ность ее.

Абуладзе. Между тем картина просто необычна. Когда смот­ришь ее во второй раз, понимаешь, что это очень простая картина.

Хуциев. Вызывает нарекания центральная фигура. Происходит подмена понятий. Человека, главное для которого — творчество, су­дят по законам, которые писаны не для него. Поиски принимают за растерянность.

Наумов. Процесс — за результат.

Феллини. Я хотел бы поговорить с такими людьми. Это очень интересно. У меня такое же ощущение, которое, как вы говорили, охватило вас после просмотра фильма: я лучше стал понимать само­го себя. Мне жаль, что я скоро должен расстаться с вами. Но обе­щаю вам приехать в Москву еще раз в самом скором времени. У меня такое чувство, будто здесь живут друзья, которые знают меня всю жизнь.

Беседа была большой, очень большой. Конечно, я записывал те­зисно. Но главное — главное для меня и для этой книги — оказа­лось зафиксированным. А именно: я понял, что сам создатель «8 1|2г» с тревогой спрашивает себя, не безделку ли он сделал. Нуж­но ли это людям — не каким-нибудь определенным людям, Ивано-

187

ву или Маранди, а людям вообще? И второе: он, оказывается, принципиально уверен, что полная искренность и полное бесстра­шие в разговоре о себе самом заставят художника затронуть темы и мотивы, близкие многим, если не всем,— и только беспокоится, удались ли ему эта самая правдивость и это самое бесстрашие.

Вечером в тот же день я в третий раз смотрел «8'/2» во Дворце спорта в Лужниках. Здесь был совсем иной зал и совсем иная пуб­лика. И их было слишком много — четыре с лишним тысячи чело­век. Бог весть, чего они ожидали от сегодняшнего просмотра,— может быть, по названию решили, что имеют дело с вестерном или какой-нибудь криминальной историей! К тому же и предыдущий фильм (а их по каждому абонементу демонстрировали два за се­анс) оказался надрывно-поэтическим. Он назывался «Руки» и создан был в Греции. В нем все было вполне реально, только режиссер старался взять из этой реальной истории что-то особенное, много­значительное, обобщенно-алгебраическое. Девушка уехала в город, парень долго ищет ее, находит в публичном доме, убивает сопер­ника, пытается бежать, погибает, прощается с любимой... При этом в фильме не произносилось ни одного слова. И все время на круп­ных планах обыгрывались руки. Руки — ласкающие, руки — подчи­няющиеся ласке, руки—сжатые от гнева, ломающие замок, бес­сильно повисшие вдоль тела, руки с ножом, с пистолетом, с бу­лыжником, зажимающие рану или прикрывающие веки мертвому... И вот что поразительно: четыре с половиной тысячи смотрели этот фильм. Пусть невнимательно, с шушуканьем, с недоумением, но все-таки смотрели. А «в'/г» почти сразу же, с третьей или четвертой минуты, «не пошли». Не пошли ритмом своим, неуклонным, энер­гичным напором. Не пошли барочным движением камеры, когда в поле зрения объектива каждый раз оказывается не то, что вроде бы самое главное в данной сцене. Не пошли мягкостью всего про­исходящего, когда смысл слова или жеста не подчеркивается не­сколько раз, по самым разным шкалам измерений. Не пошли, на­конец, странными своими переключениями из сна в явь, а из яви снова в сны.

Я чувствовал тот, другой фильм, который смотрят мои соседи. Места у меня не было, я просто сел на пол впереди всех, сбоку

188

6т проходе, но даже тут меня настигали и захлестывали волны не­доумения и недовольства, растекающиеся по залу. Я видел сразу два фильма. Свой, великий, прекрасный, созданный как будто спе­циально для меня, понятный в каждом кадрике, в каждом мгнове­нии,— не только понятный, но и открывающий оттенки нового смы­сла, как стихи большого поэта, которые перечитываешь в десятый, сотый раз. И второй фильм—странный, нелепый, абсурдный, со скачками от фразы к фразе, от кадра к кадру, вымученный, над­рывный, кокетливый, выспренний, позерский, фальшивый, неестест­венный...

Расставьте вдоль шоссе столбики с буквами, рассчитанные так, чтобы на скорости восемьдесят километров из них соединялись осмысленные слова. И пустите по шоссе две машины — со скоро­стью сто восемьдесят и сорок. Пассажир первой и пассажир второй ничего не поймут из написанного с помощью столбиков: первый — потому что надпись сложится чересчур быстро, он не успеет создать ее из элементов, второй — потому что элементы распадутся, разъе­динятся, потеряют свою согласованность и их придется насильно, храня какое-то время в своей памяти, сводить, складывать, сочетать друг с другом...

Зал Лужников ехал в первой машине. Фильм мелькал для него слишком быстро, так что ни ухватить, ни отметить. Я, смотревший картину в третий раз, уже мог позволить себе некоторые передыш­ки между значимыми смысловыми элементами. Где раньше у меня кружилась голова и было полное ощущение тяжелой усталости, как будто мешки таскал целый день, там сегодня я вдохновенно подпевал внутренней мелодии разворачивающегося на экране, предвосхищая еще не прозвучавшие ноты.

На пятнадцатой или двадцатой минуте двинулись первые заску- чавшие. Их поток потом не иссякал. Еще позже раздавались свист и улюлюканье, топанье, издевательские аплодисменты...

Я ждал этого, я был готов к этому и слушал происходящее без гнева. Тут не было варварства, не было той страшной силы ненави­сти к чуждой тебе красоте, которую, помните, отметил еще Ленин. Здесь была ярость ребенка, который не понимает, как пользовать­ся подаренной ему игрушкой, красивой, раздражающе привлека-

189

тельной игрушкой, и способен побить ее, швырнуть на пол или да­же выбросить из окошка...

А перед началом картины Феллини, приехавший в этот огромный зал вместе с Джульеттой, говорил в микрофон вполголоса, очень серьезно, что он чувствует себя здесь уютно и тепло, что ему хо­телось бы, чрезвычайно хотелось, чтобы фильм был понят правиль­но. Слухи о том, что эта картина сложная, преувеличены. Она очень проста. Весь ее смысл на поверхности. Надо не искать какого-то особого смысла, а просто смотреть.

Он ошибался. «Просто смотреть» нельзя ничего. Смотреть фильм — это и значит расшифровывать его. Шифр фелпиниевской картины оказался совершенно непонятен зрителю этого киносе­анса.

— Ну, так как же? — спросил я себя.— Да или нет? Возможен ли шедевр, понятный только знатокам? И можно ли поощрять искус­ство, которое вдобавок никак не прямо, а разве лишь косвенно от­вечает лозунгу фестиваля?..

Назавтра было закрытие фестиваля, и глава жюри Григорий На­умович Чухрай под бурные и очень долгие аплодисменты вручил Федерико Феллини Главный приз.

Наряду с языком понятий человечество выработало еще одну форму выражения, специально предназначенную для обмена в об­ласти еще не выкристаллизовавшихся идей. Сознание человека пе­реполнено идеями, еще не отделившимися от опыта и не принад­лежащими ни к каким из человеческих знаний, убеждений или «взглядов». Эти идеи существуют как бы полулегально, то в виде определенных навыков, то в виде общих представлений, являю­щихся подготовительной стадией к логическому мышлению. Случа­ется и так, что эти еще только зарождающиеся идеи приобретают характер эмоциональных поправок к уже освоенным старым идеям в виде той или иной степени внимания, интереса, веры. Весь этот пестрый материал социален по происхождению, как вообще все человеческое, но заключен в непроницаемую оболочку индивиду­ального сознания. Будучи общим для ряда людей, он не может

190

переживаться иначе как порознь и в одиночку. Таково уж несо­вершенство человеческой природы. Не удивительно, что этот ва­жнейший род психологического нуждается в выражении наравне с настоящими человеческими идеями. Однако инструментом для этого служит уже не обычный язык людей (точнее, не столько он), а язык искусства.

Имеется, иначе говоря, твердое, сложившееся убеждение: лю­бовь — это то-то и то-то, дружба — это то-то и то-то. И имеется мой эмоциональный опыт, позволяющий мне усомниться по край­ней мере в части того, что я читал, видел и слышал. Когда я осо­знаю, в чем, собственно, состоят мои новации, чем я хочу допол­нить сложившийся, расхожий стандарт мышления, я так прямо и со­общу об этом, твердым языком понятий. Однако когда это будет! И будет ли это? То, над чем я размышляю, рвется из меня уже се­годня. Но как, в какой форме можно поделиться им с самыми до­брожелательно настроенными слушателями? До языка понятий я ведь еще не дорос. И я говорю: «Дружба, любовь... Не так, не так все это просто... Вот послушайте-ка историю, которой я сам был свидетель». И не важно, была ли на самом деле история, или ее частично сочинили. Важно, что, даже сочинив, я вложил в нее то странное, не подпадавшее под расхожую мерку, что удивляло меня и в других таких же историях, что, как я предполагаю, удивит и моих слушателей.

Житейская история, пересказанная (или сочиненная) с этой целью, адресует читателю особые, дополнительные свои значения. Она видит в нем «упрямую оппозицию», предполагая, что в смысловых единицах-ядрах его, ведомого автором, надо заставить прочесть нужное, необходимое, отбросив остальное, не идущее к делу.

Михаил Бахтин рассматривал эту проблему в применении к слову в поэзии и в романе. Он отмечал, что философия слова и лингви­стика знают лишь пассивное понимание слова, то есть понимание его нейтрального значения, а не его актуального смы­сла. Между тем ответное понимание — существенная сила, участ­вующая в формировании слова, причем это понимание активное, ощущаемое словом как сопротивление или поддержка, обогащаю­щая слово9. И если язык поэта — его язык, поскольку в нем каж-

191

дое слово, каждая форма используются по их прямому назначению, без оговорок и без дистанции, то есть как чистое и непосредст­венное выражение замысла (так сказать, «без кавычек»), то в ро­мане, напротив, внутренняя диалогичность становится одним из су­щественнейших моментов прозаического стиля и подвергается здесь специфической художественной обработке.

«Какие бы «муки слова» поэт ни переживал в процессе творче­ства,— в созданном произведении язык — послушный орган, до конца адекватный авторскому замыслу» 10. Отсюда — утопическая идея особого «языка поэзии» и даже «языка данного поэта»; она выражает Птоломееву концепцию единого языкового стилистическо­го мира, с точки зрения которого другие языки (разговорный, де­ловой, прозаический и др.) воспринимаются как объектные и ему ни в коем случае не равные.

В романе же слово живет на границе своего и чужого контекста: «диалогическая взаимоориентация становится здесь как бы собы­тием самого слова, изнутри оживляющим и драматизирующим сло­во во всех его моментах» ".

М. Бахтин специально выделяет следующее основополагающее замечание: «Изучать слово в нем самом, игнорируя его направ­ленность вне себя,— так же бессмысленно, как изучать психическое переживание вне той реальности, на которую оно направлено и ко­торою оно определяется» 12. (По отношению к экранной поэзии и прозе эта мысль понукает не останавливаться на кадро-знаке, а ид­ти от него к кадро-смыслу.) Если мы отвлечемся от всегдашней на­правленности слова на предмет, у нас останется обнаженный труп слова, по которому мы ничего не сможем узнать ни о социальном положении, ни о жизненной судьбе его. «В каждый данный истори­ческий момент словесно-идеологической жизни каждое поколение в каждом социальном слое имеет свой язык; более того, каждый возраст, в сущности, имеет свой язык, свой словарь, свою специ­фическую акцентную систему, которые, в свою очередь, варьиру­ются в зависимости от социального слоя, учебного заведения (язык кадета, гимназиста, реалиста — разные языки) и других расслояющих факторов. Все это — социально-типические языки, как бы ни был узок их социальный круг. Возможен, как социальный предел

192

языка, даже семейный жаргон, например, жаргон семьи Иртенье-вых, изображенный у Толстого, со своим особым словарем и спе­цифической акцентной системой.

Наконец, в каждый данный момент сожительствуют языки раз­ных эпох и периодов социально-идеологической жизни. Существу­ют даже языки дней: ведь и сегодняшний и вчерашний социально-идеологический и политический день в известном смысле не име­ют общего языка; у каждого дня своя социально-идеологическая, смысловая конъюнктура, свой словарь, своя акцентная система, свой лозунг, своя брань и своя похвала. Поэзия обезличивает дни в язы­ке,— проза же... их часто нарочито разобщает, дает им воплощен­ных представителей и диалогически сопоставляет в безысходных романных диалогах» |3.

При таком подходе «язык» становится уже наполовину метафори­ческим понятием. Есть ли, в самом деле, общая плоскость для со­поставления украинского языка с языком эпической поэмы или языком раннего символизма, языка студента с языком детей или языком ницшеанца?

В предвидении подобных возражений М. Бахтин указывает ме­тодологическую основу для подобного сопоставления: «...все языки разноречия, какой бы принцип ни лежал в основе их обособления, являются специфическими точками зрения на мир, формами его словесного осмысления, особыми предметно-смысловыми и цен­ностными кругозорами... Как таковые они встречаются и сосущест­вуют в сознании людей, и прежде всего в творческом сознании художника-романиста» и.

Таким образом, лирика и романная проза предстают перед нами как два различных режима работы одного и того же творческого механизма: высвобождения творческой энергии «дополнительных значений» слова. Только в первом случае, в стихотворении, проис­ходит перевоплощение мира в Птоломееву систему единой «ус­тановки» лирического героя. Во втором, в романной конструкции, противоречивые установки возникают как раз в своей борьбе, во взаимном испытании друг друга на прочность и оправданность.

Вспомним, что Осип Мандельштам называл поэта «колебателем смысла».

193





Академик А. Н. Леонтьев отделяет «смысл» от «значения»Г|.

Круг представлений общества, наука, язык существуют в виде си­стемы определившихся значений. Значение закрепляет за предме­том или явлением качество, существующее в них объективно, в си­стеме связей, отношений, взаимодействий. Это идеальная, духовная форма кристаллизации общественного опыта. Место, где обитает значение, — голова индивида. Но при этом значение — достояние каждого. В ходе социализации человек получает его от окружающих в готовом виде.

Бесценный дар предыдущих поколений оказывается, однако, ко­варным даром, ибо не только обогащает, но и ограничивает разви­тие человека рамками культурно-исторического опыта конкретного общества. «Смысл», то есть личностное отношение индивида к по­лученной от общества системе значений, играет роль допусков и припусков, уточнений, выработанных отношений к той или другой части общественного опыта 1б.

В искусстве напряжение между значением и смыслом разрешает­ся с особой эффективностью. Произведение искусства, как путь художника к высвобождению собственных «смыслов», становится нашим общим, читательским, зрительским путем к себе.


1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   19

Похожие:

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconДайджест Автографы заговорили… Виктор Павлович Толокнов
...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconАвтору «Черного квадрата» 130 лет
«Черный квадрат» считается символом супрематизма. В свое время картина потрясла основы искусства. «Черный квадрат» стал источником...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconГофман Виктор Викторович
Гофман Виктор Викторович (Виктор-Бальтазар-Эмиль) (1884-1911), русский поэт, писатель, журналист

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconМих. Лифшиц Реализм древнерусского искусства Художник. 1988. №6
Это делает стиль публикации в известной степени отличным от чрезвычайно отточенного стиля, обычно присущего литературным произведениям...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconЗ адача Кто прав?
Андрей, Виктор, Денис и Марат. Кто-то из них разбил стекло. Учитель, опросив ребят, установил, что только один из них сказал правду....

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconХудожник в храме природы
...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconПейзаж – настроение. Природа и художник Класс: 6 Дата проведения 27 ноября 2012 г.
Цель: Воспитание прекрасным, раскрыть образный и содержательный смысл понятия “пейзаж” в произведениях искусства: живописи, музыки,...

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconКреативность на уроках немецкого языка
Ребенок субъект творчества, маленький художник. Никто, кроме него, не знает верного решения стоящей перед ним творческой задачи....

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства icon1. Письмо «Знатокам искусства». Вопросы к детям (Блиц-опрос): Небольшая...
Образовательная область «Художественное творчество», «Музыка», «Коммуникация», «Познание»

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconВиктор Уфимцев (1899 – 1964)
Примерно тогда же (750 год) здесь начали производить бумагу, опередив Европу на шесть столетий. Для более впечатляющей картины не...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница