Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы»




НазваниеЗакон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы»
страница12/33
Дата публикации06.07.2013
Размер3.39 Mb.
ТипЗакон
lit-yaz.ru > Культура > Закон
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   33

^ Вечер после вечера
Торопясь на презентацию своей книги, сочинитель «хлопнул себя по лбу» еще и потому, что обнаружил нечто несуразное. Еврей, пишущий по-русски и переселившийся в Израиль, он понял, что любит и будет любить Россию такой, какой она запечатлена Пастернаком. Другая Россия, от «немытой» до неизмеряемой общим аршином, от Киевской до путинской - есть страна ему, переселенцу, в сущности, не своя, даром что родина. И если возникает желание вернуться, то именно - в Россию Пастернака (А есть ли она еще в России?..). С другой стороны, чтобы вернуться туда, может, и не надо заказывать билет. Она и так с нами. Порой думаешь: она могла бы даже называться иным именем, являть иные ландшафты, иметь иную историю...

Ну, а в самой России в 70-е – 80-е стали размышлять в том духе, что Пастернак не русский – «русскоязычный» поэт. Может ли русский поэт сказать И НОЧЬ ПОЛЗЁТ АТАКОЙ ГАЗОВОЮ? Или: И ВЕЧЕР ВЫРВЕШЬ ТОЛЬКО С МЯСОМ? Экий дёрганый экспрессионизм, экая бестактность в обращении со словом. Явно нерусский вкус. Как ни крути, прекрасное должно быть величаво. Крестись, не крестись, от еврейского темперамента не отделаешься.

…Презентация окончилась, поехали в гости.

Водки было достаточно. Тон иногда повышался: за стеной уже привычно громыхало. Арабские снайперы обстреливали квартал из ближней деревни Бейт-Джалла, а наши отвечали огнем из танков на склоне. Археологические свидетельства еврейского присутствия всюду, где удастся, арабами уничтожаются. Евреи здесь - оккупанты, убивать их надо всех, от мала до велика, пока не уберутся, - такова воля Аллаха. И соответственно, воля «палестинского народа». Идеологема «сионистские крестоносцы» могла бы рассмешить идиотизмом, если бы не гвозди и металлические шарики во взрывчатке мусульманских самоубийц.

Каждый из собравшихся за столом оккупантов где-нибудь служил. Кто газетчиком, кто врачом, кто рентгенотехником, кто чиновником. Один даже преподавал славистику в еврейском университете, а другой был хозяином (но, кажется, и единственным работником) маленького книгоиздательства. Почти у всех за спиной резервистская служба. Их дети говорят по-русски с акцентом, вызывающим оторопь. Так накладываются друг на друга чужеродные просодии. Так звучал русский, наверное, в Жмеринке. Дети там не то, что не бывали, - не слышали о таком городе (а на что им?). Возможно, они, когда подрастут, еще посетят Россию и Украину - туристами. Но Пастернака им вряд ли прочесть. Оно и для россиянина –

не поле перейти. ЭТО ЛЮБЕРЦЫ ИЛИ ЛЮБАНЬ... ЭТО ЗВОН/ ПЕРЕЦЕПОК У ЦЕЛИ О ВЕСЬ ПЕРЕГОН... Легче кровь перелить, чем перекачать подобное в другую речь!

Собравшиеся Пастернака не цитировали. Зачем? Образованность показать? Но начни один, например: ДЛЯ ЭТОГО ВЕСНОЮ РАННЕЙ/ СО МНОЮ СХОДЯТСЯ ДРУЗЬЯ – и услышим почти хором: И НАШИ ВЕЧЕРА - ПРОЩАНЬЯ,/ ПИРУШКИ НАШИ - ЗАВЕЩАНЬЯ, ЧТОБ ТАЙНАЯ СТРУЯ СТРАДАНЬЯ/ СОГРЕЛА ХОЛОД БЫТИЯ. Немудрено: здесь собрались пишущие либо с детства любящие поэзию.

…Однако, пора: час поздний. Гнать машину по ночному шоссе Иерусалим –

Тель-Авив спокойнее, чем днем, но дневная дорога интереснее: всё холмы, лесистые холмы, усеянные жемчужно-серыми глыбами камня. Трава выгорает, а деревья зелены во всякую пору года. Иногда забываешь: леса-то ведь насаженные. Сионистами. Лет за сто с лишним.

Расстояние же от нашей столицы до Средиземного моря, по континентальным меркам, смехотворное: с час езды.

2004
^ АФРИКА ВОЛЬНООПРЕДЕЛЯЩЕГОСЯ
1.

Русский по культурному заполнению, я задумался о своем «особом» мировосприятии давным-давно - после знаменитого польского фильма о нашествии немцев. В одном из эпизодов евреек раздевают и гонят голыми на смерть; и тут-то один из величайших кинорежиссеров столетия не удержался от любования обнаженной натурой. Я обратил на это внимание своего тогдашнего приятеля, Алика (А.Гинзбург, впоследствии известный диссидент). Тот возразил, что не находит здесь отклонения от художественной правды: раздетые женщины при всех обстоятельствах влекут к себе взгляды мужчин. «В данном случае – эсэсовцев?» - Спросил я. Он беззаботно кивнул. «Но почему меня побуждают смотреть на обреченных и беспредельно униженных глазами убийц, тешащихся их наготой?» Алик находил, что это-то как раз и делает фильм истинным произведением искусства. Мы не пришли к согласию и темы больше не касались. Но разговор засел в моей голове на десятилетия. Я до сих пор убежден, что этот «ход» режиссера (или, может быть, его «недосмотр») оскорбляет память погибших. Кстати, документальные кадры о том же, разумеется, не-эстетичны: можно, конечно, взглядом подростка, стыдящегося своих поллюций, выхватить из толпы несчастных роскошные формы, но обвислости, в целом, преобладают над соблазнительными выпуклостями и т.п. «Эстетизация» эпизода в фильме означает для меня бессознательное сползание художника к самоотождествлению с эсэсовцами - взамен естественного, казалось бы, самоотождествления с их жертвами. Так я осознал, что мое мировосприятие – еврейское, хотя знакомства с иудаизмом у меня не было никакого.

Сходное противостояние художественному тексту я испытал при чтении двустрочия из Лорки (в превосходном, видимо, русском переводе):

^ В воздухе расцветали/ Черные розы выстрелов.

Я оторопел от метафоры. Красиво, конечно, и очень зримо, но выстрелы, предназначенные убивать, не могут быть сопоставлены с роскошными цветами. Даже если бы говорилось о расстреле безжалостных преступников либо заклятых врагов. И особенно в этом случае: метафора обнажит злорадство, бестактное до неприличия. Однако Федерико Гарсиа имеет в виду выстрелы вообще, он словно купается в стихии битвы – неважно, кого, с кем и ради чего. Испанская традиция предписывает восторг от игр со смертью. Считается, что среди участников шествия, предваряющего корриду, незримо шагает Смерть; ее почитают – и ей бросают вызов. Что может понять в этом еврей?

Уже пожилым, в Израиле, перечитывая сказки Пушкина, я запнулся на семи богатырях, чьим развлечением было - ^ Руку правую потешить,/ Сарачина в поле спешить,

Иль башку с широких плеч

У татарина отсечь.

Мне по-детски привиделось, как эта отсеченная голова улыбается и подмигивает – ей-то куда как понятны богатырские забавы. В стране, куда я перебрался под конец жизни, война с соседями идет со дня ее основания, но детей, играющих в войну, не увидишь. Объяснение «потому что и так война» - вздорное. Правильное: война – не игра; жизнь – не ставка на кон; смерть – своя ли, чужая – не развлечение. Все это определенно вытекает из Торы, изучал ты ее или нет. Народ, не возведший драку в культ, в мистерию, - обречен на вымирание. То, что он умудрился не вымереть за три с лишним тысячелетия, наводит на подозрения самого нелестного (для такого народа) свойства. То, что он последние полвека успешно громит и преследует неприятелей, но со злостью и горечью, а не с радостью удачливого охотника («руку правую потешить»), - не может не раздражать. Убивать (и умирать) приходится, раз война; в Торе есть сцены коварного и поголовного истребления врагов. Но нет героизации бойни. Это, конечно, история народа, но не «эпос» в привычном понимании. Давид побеждает неодолимого Голиафа (этот точно - эпический герой) не хитростью, а всего лишь удачей, за которой угадывается не столько удаль пастуха, сколько перст Божий. Радуются спасению, а не убийству. Такими мы и остались.
2.

Я делюсь с тобой мыслями, возникшими при чтении очерков Н.Гумилева «Записки кавалериста». Первая мировая. Огромный талант поэта сказывается и в прозе – прозрачной, широко дышащей, звенящей. Чтение увлекает, рассказы о боевых эпизодах не наскучивают, от описаний просторов земли и неба захватывает дух. Страницы обдают юношеским счастьем: это счастье битвы. Война пахнет почвой или снегом, лесной мглой или солнечными полями, скошенной травой или печеной картошкой - но не портянками, не окопными нечистотами, не гниющими трупами. Однажды и навсегда заставив волю «окаменеть» и пренебречь опасностями, вольноопределяющийся кавалерист, уже успевший поохотиться на хищников в Африке, перестает видеть и чуять на фронте страшное и отталкивающее. Даже снаряд у него «разорвался прямо над нами, ранил двух лошадей и прострелил шинель моему соседу». Шинель! Тут вы не встретите развороченных внутренностей или оторванной ноги. «Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и страшном языке пулемет лепетал непонятное». (Наш, русский пулемет – о немецком так язык не повернется. У врагов «противные хрюкающие звуки пуль»). «…Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня… Мы были в Германии.… Эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей». «…Наступать - всегда радость, но наступать по неприятельской земле, это – радость, удесятеренная гордостью, любопытством и каким-то непреложным ощущением победы…». «…Дивное зрелище – наступление нашей пехоты. Казалось, серое поле ожило, начало морщиться, выбрасывая из своих недр вооруженных людей на обреченную деревню…Скорее это был цельный организм, существо бесконечно сильнее и страшнее динотериумов и плезиозавров, И для этого существа возрождался величественный ужас космических переворотов и катастроф». (Экий полет валькирий!) «…И в такт лошадиной рыси в моем уме плясали ритмические строки:

Расцветает дух, как роза мая,

^ Как огонь, он разрывает тьму.

Тело, ничего не понимая,

Слепо повинуется ему».

Кстати, о духе. «Мне с трудом верится, - пишет поэт-кавалерист, - чтобы человек, который каждый день обедает и каждую ночь спит, мог вносить что-нибудь в сокровищницу культуры духа». А как же Бах? – спрашиваешь себя.

«…Всегда приятно переезжать на новый фронт. На больших станциях пополняешь свои запасы шоколада, папирос, книг…» А что на войне тяжело? - «Самое тяжелое для кавалериста на войне, это – ожидание…». А каков противник? Он опасен, как матерый волк, от него случается и отступать, «выравнивая фронт», но куда ему до наших. «…Многие наши жители уверяют, что германские кавалеристы не могут сами сесть на лошадь. Например, если в разъезде десять человек, то один сперва подсаживает десятерых, а потом сам садится с забора или пня…». А как отзывается в сердце поэта основная работа войны – поражение, как говорится, живой силы противника? «Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами, я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменяется боязнью упустить великолепную добычу. Лежа, я подтянул свою винтовку, прицелился в самую середину туловища того, кто был в каске, и нажал спуск…».

Очерк Н.Гумилева попался мне в книжке его прозы, озаглавленной издателем по названию одной из включенных новелл – «Африканская охота» (СПб, «Азбука», 2000). И то. Африканская ли охота, война ли, - муза общая. Храбрость и самоотверженность кого не восхитят. Я со всей искренностью повторяю: очеркист талантлив, умен и благороден (чеховская, если помнишь, оценочная триада для литератора). С той же искренностью сделаю одно признание, но сначала – завершающая цитата. «…Нас отвели в резерв армии, и полковой священник совершил богослужение. Идти на него не принуждали никого, но во всем полку не было ни одного человека, который бы не пошел». Признание: окажись я в той армии в роли, скажем, унтера-выкреста, я бы тоже пошел, но только из страха потерять влияние на своих солдат. Поэтика большой игры по имени «война» доступна мне вчуже. Пришлось бы притвориться, что я ее принимаю. Эх, раскусили бы подчиненные мое притворство!

И напоследок. Стенания по поводу убийства большевиками великого русского поэта вызывают у меня двойственное чувство. Если он ложно был обвинен в участии в контрреволюционном заговоре, то несправедливость и зверство новоявленных властей в миллионный раз подтверждаются. С другой стороны, неучастие в заговоре против таких властей едва ли сделало бы честь русскому офицеру, георгиевскому кавалеру…Если суждено было ему погибнуть от большевистской пули, то пусть это будет не по ложному навету, а за дело. За святое для него дело.
3.

О том, что литература кончилась, лучше поговорить, чем писать (к чему писать – литература кончилась). Но в разговоре мы, наверное, согласимся, что «кончиться» ей невозможно. Пусть она превратилась в пиаровскую деятельность, в жульничество, как без обиняков утверждает Е.И., а там, где не превратилась, - часто вообще не читаема (скука!). Все дело в писателе, а не в перекормленном текстами читателе. Вот появится некто с невероятно емкой памятью, с клокочущим от избытка разумом, пронизывающим эпоху, с болезненно-острым чувством языка, возьмется за перо (застучит по клавиатуре), - и литература продолжит жить. Да и не стоит называть ее мертвой, это лишь летаргический сон . Достаточно читателю открыть «Египетскую марку» или «Четвертую прозу» О.Э.М. и убедиться: сии дела не умирают. Как и в «Капитанской дочке», автор менее всего озабочен тем, чтобы удивить и щегольнуть, а более всего – тем, чтобы во всей полноте выразить действительно - и не на показ! - сложившееся в уме.

А посредственной литературы, и правда, больше не надо. Если же писать хочется и остановиться трудно, то честнее всего не играть в литературу, в эссеистику, критику и т.п., а адресоваться к частному лицу с частным письмом.

Валерий, ты для меня во многих отношениях находка; среди прочего, ты адресат, в котором я уверен: раньше или позже прочтет, подумает, а захочет – и откликнется. Отклик, в отличие от ответа, - не акт вежливого внимания, а резонансное звучание другого инструмента, пусть иначе настроенного. Вот ведь радость. Прими эту писанину (пока мне еще пишется) без чувства обязательства, - как утренний щебет птицы за окном. «Кстати, о птичках»: я люблю притчу о Будде, собравшем учеников под деревом, дабы произнести проповедь. Не успел он начать, как на ветвях засвистала птица. Он знаком велел всем слушать, а когда наступила пауза, объявил: «Проповедь окончена».

Итак, забудем о «жанрах». Соответственно, шлю тебе еще, ни к селу, ни к городу, отреставрированный давний стишок.
Ветер панаму сорвал и погнал.

Думалось, шаг – и догонишь, а глянь-ка:

пляшет, несется, упала в канал,

скрылась, беглянка.
Облик меняют почти на глазах

в поле случайности люди-протеи.

Вот без панамы плетешься назад

с чувством потери.
Глупость, а словно стегнули ремнем

на-смех (посмейся же с ними!) зевакам.

Текстом реальности ошеломлен.

Явственным знаком.
^ ОТКЛИК В.С.
Дорогой Анатолий! Вот мой отклик на твои размышления о еврейском и нееврейском отношении к смерти. Отклик устами (прости, что буду цитировать) поэта-кавалериста Ошера Шварцмана, которого я пере-переводил, восстанавливая его еврейское после бравой подмены советскими «африканами» сострадания - на красный азарт, скорби - на гнев конного пролетария. То же время, та же война. Лишь с поправкой, что Гумилев выступил (или – не выступил?) как защитник России от комиссаров, а Шварцман вступил в их Красную, чтобы еврейские местечки защищать от погромщиков, т.е. от прочих «армий». Эта биографическая подробность (мотивация Шварцмана воевать – кто был, собственно, враг еврея-кавалериста) – говорит, вопиет о запасе прочности еврейского отношения к бытию другого, к достоинству (попираемо смертью) человечности (даже – бесчеловечных!) вопреки и сквозь. Еще раз, прости, что привожу из книги моих переводов, которая у тебя на полке. Просто хочу, чтобы в моем письме был, подтверждая твое размышление-различение и в параллель отрывкам из записок «охотника», альтернативный космос еврейского жизневидения.
…А те, кто оружье держа наготове,

Во мраке столкнулись теперь как враги,

Не шепчут ли втайне: “Мой Бог, помоги

Вернуться домой!.. Неповинен я в крови...”

(1915)
…И гордый дух

Ведет их молчаливые полки,

И гром орудий их сопровождает.

Лазурная невеста, обрати

Лицо навстречу лучезарным братьям.

И тело скорбное омой

Познаньем и прощеньем в море жизни,

Которая попрала смертью смерть

И вновь сверкающую чашу

Проносит сквозь огонь и кровь.

(1917)
…Где битва смертная прошла,

Теперь в безмолвии печали,

Подобьем черного орла

К закату сумерки припали,

И хищный клюв

В его багровость окунув,

Пьют кровь простертой дали...

(1918)

…И больно мне за дни, что будут смертным мраком

Похищены, они встают, подобно знакам

На вековом пути, и горестно за мир,

С молитвой на устах идущий на закланье...

(1919)
А это из Давида Гофштейна.
…И к первому рывку

Вновь конница готова

В предчувствии удара битвы новой

И проносящихся равнин...
Я крикам радостей людских

В многоголосице внимаю,

Но неизменная проглядывает в них

Трепещущая боль немая...

(1920)
Рав, кативший тележку с телом (мы двигались сзади), гневно кричал идущим навстречу людям: «Стойте! Остановитесь! Вы не евреи?! Еврей не может идти, продолжать идти, как будто ничего не случилось! Я везу умершего человека». Понимал или не понимал тот раввин умом? – понимал еврейством: смерть – не порядок, а непорядок жизни, неприемлемое, невозможное. Это (он требовал) дóлжно выразить. Если еврей – «восстать» отношением. «Вы же не гои (домысливаю – язычники)…» – кричал тот рав. Т.е. не те, в чьем разумении (недо-разумении) смерть и смертность вписаны в ход вещей.

И для меня очевидно, литература не может «кончиться». Кончился или кончается идол «литература». В общем, у всех, кто ранен, «ошеломлен» «текстом реальности», одна и та же интуиция (лишь по-разному понимают, и Е.И. – по-своему) – неблагополучия с тем, что называют «литературой», коей служат (как идолу). Литература же не «кончается», как не может кончиться «текст реальности», «явственный знак» блага=смысла=надежности (что и есть в вещном раскрытии красота, гармония, щебет и лепет, образ, духовность). Библия – литература, «Отче наш» – литература, символ веры – литература, hалаха – литература, и всякое выражение «сложившегося в уме» (словом, линией, звуком,) – литература. С готовностью повторяю – «забудем о жанрах». Твое слово – литература. И письмо (на которое откликаюсь) – литература, и твоя поэзия, и когда поешь – большая литература, потому что наполнила (буквальный критерий) всю мою голову.

Мы не можем себе велеть или позволить «не писать». Не велим и не позволим, ты и я, поскольку именно это и было бы (для нас невозможное) «играть в литературу». Ведь писание – не обязанность взращивать лит.плоды, но жизнь разумения, соответственно, его выраженность, каковая всегда адекватна.
Обнимаю тебя. Твой Валерий

^ НА СТАТЬЮ «КТО МЫ»

(письмо Е.Игнатовой)
«Кто мы…». Дорогая Е.А.!

Как этот Ваш текст воспринимался кем-то, когда-то (в 80-е), - интересно больше историку: сместились времена. Непреходящий пафос текста – в неприятии бесовства. Разделяя полностью (на интуитивном уровне) эту нравственную аллергию, чувствую все же потребность возразить. Так сказать, для ясности. По праву «одного из» - еще живого шестидесятника.

«А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеевичем…» - поет шестидесятник. Нет, думается, не жаль. Все, что А.С. имеет нам предложить, явлено в его сочинениях. На обратной стороне Луны – карточные долги, распутство, эпатаж в общении с болванами (а были ли они болванами, надо еще проверить). А.С. никогда себя не идеализировал – и грязно выругался бы, узнав, что его идеализируют. Душками бывают не гении, а посредственности.

М.Ю. – бретер, сноб, мизантроп. Н.А. – сибарит, картежник по-крупному, где-то аферист. Л.Н. не пропустит смазливой бабы. Ф.М. болен тем, что называется gambling. Мучается, но то и дело ходит по краю пропасти, которая разделяет моральное и аморальное. Обхожу Блока, Гиппиус, Есенина. Удивительно верно замечено в Вашей статье, что В. Розанов смахивает на персонажей Достоевского. А Ф.Соллогуб - нет? Подкатываю к мировоззренческому кумиру многих, к

Н.А. Бердяеву, и…вижу его в конце жизни уговаривающим эмигрантов (под портретом Сталина!) вернуться в Россию. Не просекал, что ли, что на верную гибель? Ослабоумел под старость? А мой любимый Пастернак, упустивший шанс (пусть малый) сберечь О.М. и М.Ц.?..

Это я вот к чему: бесовство, вообще, humanum est. А уж творческим личностям и подавно присущ. Т.Манн отследил это на своем Леверкюне. Кстати, почему так мало сказано в статье «Кто мы?» об иностранцах? Они - не учители наши, что ли? От Ремарка, «Хэма», Голсуорси - и далее везде, до Сент-Экзюпери, до

Ивлина Во, до Тейяра д.-Ш., и т.д. и т.п. Оборачивание, главным образом, на «наших» могло вызывать в 80-е специфические подозрения – да и теперь загадочно.

Продолжаю о бесовстве. О.М. в одной статье пишет: «Иисус искупил наши грехи, и поэтому художник свободен». Читай: а если не искупил бы? Рука отдернется от пера, от кисти: грех, неизвестно, куда занесет. Опасаешься, художник? Ступай в монастырь.

Нет, дело, по-моему, не в бесовстве как таковом, а в том, что большие дарования прошлого не возводили его в культ. «Быть может, всех ничтожней он», признавался Пушкин. Вопрос -«тварь я дрожащая или…» - Достоевский из собственных уст переложил в уста персонажа. Похоже, что творец на отрицательных героев вешает свою греховность, а на положительных – свой идеал «светлого человека». Но при этом великие творцы прошлого никогда не упускали грани между высоким и низменным. Омерзение и ужас перед низменным (в том числе, в себе самом) – заодно с потребностью выразить низменное – один из движителей творчества. Нормально. Дело житейское.

Поворот шарнира - там, где начинаются «парады гордости». Сперва авантюристов, потом мошенников, потом сластолюбцев, потом проститут/ок/ов,

потом гомосексуалистов. Потом воров, бандитов, убийц – вот ведь любимые герои сериалов, голливудских, а теперь и российских. Дело в том, что «злолюбие» куда притягательней для масс («восставших» как раз к началу ХХ в.), чем августиново «добротолюбие». Приятно отождествлять себя с теми, кто не «тварь дрожащая», а как раз легко и лихо мочит тварей, уродов, лохов, мусоров и как их еще там.

А то, что притягательно, лучше идет на рынке.

Тут-то и смекнули умники и умницы, что демонизм – товар, а кто демоничней, тот славней и богаче остальных. Демонизм есть сложность натуры плюс свобода духа. «Не так ли?» Теперь оторвать массы от сериалов и повернуть их к иконе можно разве что при условии, что будет надпись: «Эта икона оценена в $ 10 млн.».

Все это следовало бы, по Валерию Слуцкому, считать «концом времен». Но не обязательно. Шестидесятые - восьмидесятые канули в Лету, и стало предельно понятно, «кто мы». Не спрятаться ни за гениальные строки, ни за благие дела. Но ведь когда готов диагноз, можно и о лечении пофантазировать. Вот у Бин Ладена есть своя рецептура. Может, не единственная?

Много лет назад, в России, я понял, до какой степени менталитет нации искажен советским официозом. Сегодня особенно странна мысль, что зло идет с Запада. Будто бы Русь, отвернувшись от окна в Европу, сама собой облагородится, надо только молодежь от Беллоу повернуть к Белову, а от и рока и наркоты - к Вяземскому и к церкви. По-моему, не та рецептура. Нового

о. Меня тут же вновь прикончат: у социальных и идеологических сдвигов есть своя неумолимая логика.

Один умный циник-гэбэшник (у меня в жизни было несколько таких знакомцев – не вербовали, а просто нравилось им за компанию со мной пить коньяк и слушать мои грустные песни под гитару) представил в разговоре гэбэшную же формулу национализма: «Свое дерьмо меньше воняет».

А по мне, так даже больше. Я и в здешнем национализме задыхаюсь; мне ли в чужом видеть выход – пусть даже для « отдельно взятой страны». Неловко возражать профессиональному историку, но, кажется, «отдельно взятых» стран не бывает, - только зоны («взяты» в ограждение). Впрочем, в этом пункте я мог чего-то недопонять в статье «Кто мы». Как и другие читатели, которым, должно быть, почудилось, что тема зла подшита в ней… к зарубежью!

Как бы то ни было, почвенничество, если развивать тему, требует, по-моему, более глубокого (и современного) обоснования. Из триады вынули «православие», заменив на «марксизм-ленинизм». Прочее осталось. Полный мрак. Вернем на место православие: много ли толку, коль скоро «самодержавие» и «народность» неизменны, и хуже того, подпитывают друг друга? Возможно, весь «пазл» требует замены. Диктатура закона, о которой мечтательно говорит В.В.П-н., неосуществима при сохранении опричнины. Я доверял бы вашему президенту, если бы он «равноудалил» Ходорковского, Абрамовича и Вяхирева, если бы он после Беслана, отправил Патрушева в отставку, а в письме к Мубараку, после теракта в Табе, упомянул бы о гражданах Израиля, а не о гражданах «других стран» (ну да! не пристало же русскому царю оплакивать погибших евреев!).

Еще вопрос, кто кем управляет: царь опричниками, или они - им. Но это уже другая история…

Сентябрь 2004
^ ГЕНДЕЛЕВ В АТАКЕ
В «Окнах» стихов не печатают – разве, если что-то из ряда вон. Михаил Генделев, признанный, по крайней мере, в наших широтах, гений русскоязычного стиха, этой чести более чем заслуживает (см. «Вести» от 19.08.2004).

Гениален уже сам замысел: создать парафраз на «Послание к евреям» апостола Павла и на знаменитое стихотворение О.Э. Мандельштама «К немецкой речи». Наш поэт не позволяет читателю усомниться в том, что он – ровня авторам, от которых отталкивается. Более того: подобно псалмопевцу или одухотворенному богоборцу, он адресуется к самому Всевышнему…

Что ж, поэту действительно есть, что сказать Ему. И дело тут не только в позиции, подобающей людям исключительным. Главное - М. Генделев, как всегда, совершает прорыв в устоявшейся поэтике. И говорит об этом на редкость точно (здесь и далее – курсив мой):
на себя смотрю на ходу как пальто в бою

расстёгивая искусство
Смотреть на себя, расстегивая что-либо, - уже свежий ракурс. На секунду закрадывается в голову: а почему он в бою - в пальто, а не в шинели, скажем? Шинели, впрочем, в ЦАХАЛе не используются (куртки-«дубоны» носят). Не имеется ли в виду уличный бой?.. Есть о чем задуматься. Но важно ли это, когда расстегивается не что-нибудь, а искусство?

Реализует он эту акцию, прежде всего, неповторимой манерой письма: знаменитой генделевской «бабочкой». Например:
Бог есть любовь

и

пока она есть

но

Бог-то он есть

а любовь лишь пока она есть
Как видим, «бабочка» наилучшим образом доносит до нас глубину сказанного. А дальше нас ждет поразительная вербальная находка:
Бог ест любовь

И тут же - прорыв к смыслу происходящего в наши грустные времена. Бог ее (любовь) ЕСТ! -
пока стоит аппетит как жрет кислород пожар

Господь велик Элоhим гадоль но Аллах акбар
Почему здесь «но», мы интуитивно схватываем. Вскоре поэт пояснит:
Я понимаю, кто здесь Аллах Акбар
и, пораженный собственной понятливостью, воскликнет:
узнаешь Отче почерк

Твоя порода

Твоя рука
Что и говорить, тут руку не спутаешь!

Мыслящего стереотипами читателя может смутить то обстоятельство, что многократно обыгрываемое в поэме речение к«Бог есть любовь» относится, вообще говоря, к религии Христа, а не к заповедям Того, кому поклонялись и поклоняются иудеи. Стало быть, упреки поэта - к Христу?.. Бросьте, не забивайте себе голову. Поэт выше конфессиональных различий, Бог для него – всеобъемлющ.

И напрасно традиционалисты от поэзии брюзжат в связи с «бабочкой». Им мерещится, будто, если вернуть текст в привычную стиховую форму и расставить знаки препинания, смысл останется тем же самым. Отнюдь! Вот, сделаем это в порядке эксперимента (да простит его мне именитый автор), выбрав фрагмент наугад:
Мне смерть как нужно - на крыльцо из нашей речи

Хоть по нужде, хоть блеяньем овечьим

Зубами выговорить в кислород желание: «Война!» -

На языке, что не висит из горла

И был раздвоен, был глаголом горним,

Но языке - на том, чья тишина

Во рту у смерча

^ Или пред музыкою, будто не она.

(Но сначала заметим в скобках: язык, не висящий из горла «пред музыкою, будто не она», имеет образно-смысловую связь с «тишиной во рту у смерча»…У кого еще вы встретите столь поразительные ассоциативные сцепки?)

Итак, с чего вы взяли, что стихи равны себе, если их записать традиционным способом? Смотрите. Благодаря особой разбивке строк, они, во-первых, становятся вразумительнее:

но

языке на том

чья тишина во рту у смерча…
… во-вторых, приобретают экспрессивность: от каждого вынесенного в строку предлога вас будто током бьет. Вот она, особая энергетика поэзии! В-третьих, стихи, согласитесь, становятся удивительными. А мы знаем, что М. Генделев не успокоится, пока не удивит читателя. Это его творческий метод.

И у кого еще вы встретите такую горькую, трагическую глумливость в претензиях к Богу, сжирающему собственный народ? –
…это я к тому что

Бог есть любовь

и пиздец

если я

алле

правильно понял тебя Отец
Или:
я обращаюсь к Тебе, Барух мой Ата

Царь Всего-и-Прочего Господин

был ты Бог и Господь Твоего народа

а хочешь ходить один будешь ходить один…
Это «алле» (резкое как «нате») шокирует не меньше, чем нарочито инфантильное искажение иудейской молитвы, или чем «пиздец». Господа, перед вами поистине расстегивание искусства! Какие именно пуговицы расстегиваются, не имеет значения. Поэту требуется извергнуть всю лаву переполняющего его гнева на Всевышнего из-за того, что Аллах акбар, а Бог, в которого мы верили, уничтожает собственный народ. Поэт грозит Ему: отречемся, мол, бойкот объявим.

Вы на такую речь не осмелитесь, а он – да. Что до шока, то это программное. Ведущая раздела искусства «Артишок» на канале «Израиль плюс» то и дело повторяет: «Настоящий арт – это всегда шок».

Явно похитила мысль у М. Генделева! Только у него можно встретить такое:
Иеремия сказал бы что мы подъяремный скот

а

Моше наш рабейну просто сказал Mein Gott
Удивительно глубоко сказано. Выявляется тождество Моисея с любым, скажем, закройщиком из Торжка. Собственно, закройщик, всплескивающий руками и восклицающий на идиш «Вей из мир!» или «Майн гот!» это и есть Моисей (а какова насмешка над ним в этом «наш»!) …Право, после раннего Маяковского русскоязычный читатель не встречал в поэзии такой космичности и внутренней свободы.

К сожалению, не все в поэме так мощно. Можно найти в ней фрагменты, созданные как бы в угоду любителям давно устаревшей, т.е. «застегнутой» поэзии. Вот образчики:

…если я забуду тебя Эль-Кудс

а я например могу

да отсохни правая моя

до курка
Или:
…Ты был у народа а он у Тебя но вышел

весь

как на станции

как в «Филях»
Неплохо сказано, но зачем же следовать принципам устаревшй поэтики?

Или вот еще:
И я

живой ввиду теракта на базаре

еще в своем уме как в стеклотаре

из речи выхожу…

…Я на карачках выхожу из перевода
Здесь говорится о лютой обиде поэта: он трепетно переводит на русский «тысячелетнего гения» Ибн-Хамдиса, а между тем, потомки этого араба стали шахидами у нас на рынках. Чрезвычайно экспрессивно сказано: «живой ввиду теракта на базаре», но дальше – опять пресловутая образность, в которой есть чувство, но нет постмодернистской свежести

Впрочем, такие вкусовые осечки простительны, их в тексте не слишком много. Главное передано с необычайной силой. Протест против Бога, бессильного перед Аллахом (откровение двоебожия, или даже троебожия – вспомним апелляцию к Христу). Презрение к народу, терпящему бойню. Возмущение террором и – справедливая жажда крови:
в молчаньи тигра есть ответ брехне

и

предвкушение

клыки разводит сладко мне

не трудной крови под усами
Отдадим должное и оптимизму М. Генделева: расправа с «псами» -террористами предвкушается им как «не трудная» кровь.

У поэта немало почитателей. Один из них помог мне разобраться с этой поэмой. «Ты не понимаешь! Человек как бы только что пережил теракт и говорит о нем невнятно, путано и страшно. Можно ли об этом сказать иначе?» Точно замечено. Травматический стресс так себя и выказывает. Поэтика М. Генделева идеально подходит для передачи подобных состояний мозга. Никакой Лермонтов с этим бы не справился.

Остается поблагодарить редакцию «Окон» за то, что она своевременно познакомила нас с новой книгой поэта «Легкая музыка» (какой восторг вызывает у подлинных знатоков это иронически-макабрическое название!)

2004 – 2005
ЗАОБЛАЧНОЕ
Мои представления о поэзии сложились под дождями и снегопадами стихов, ложившихся на душу. Постепенно обозначились заоблачные вершины стихотворчества, например, мандельштамовское:
^ Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую всё, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе.
И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым,

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.
О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить, сон и смерть минуя,

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную.
Никто не может отнять у читателя право воссоздать (по собственной интуиции) тот процесс, в котором художник опыт из лепета лепит и лепет из опыта пьёт. Мне представляется, что О.Мандельштам, постоянно погруженный в стихию, куда другие попадают крайне редко, подобрался к созвучию ОС – ОСЬ и услышал в нем отклик на свою «мысль». Такого рода «мысль», поддается выражению только поэтической речью: через единственно достоверный клуб (по-русски, а не по-английски) образов.

ОСЫ - это ЛЕТНЕЕ ТЕПЛО, ВОЗДУХ, ВПИВАНИЕ, СОСАНИЕ (нектара), ядовитое СТРЕКАЛО. Между тем, ОСЬ, в масштабе мирочувствия поэта, оказывается именно ЗЕМНОЙ (а не тележной, скажем). Дальше происходит что-то вроде разряда между электродами, соединяющего ос с земной осью: они ее СОСУТ. Её, а не просто цветы полевые! Поэт ощущает себя одной из таких ос – ЧУЮЩИХ ось Земли, всеведущих, а значит, МОГУЧИХ, ХИТРЫХ.

Последующее формирование вещи опирается на феноменальную избирательность и музыкальность Мандельштама в отношении слов. Почему осы УЗКИЕ? – Потому что это правда, узнавание которой – истинная радость. А еще потому, что померещились глаза ос, захотелось вооружиться их ЗРЕНЬЕМ. Теперь строка «Вооруженный Зреньем уЗких ос» - являет нам Звон (муЗыку) Звука З, побуждая сразу довериться стиху. Повтор «ось Земную, ось Земную» не только направляет наше восприятие в единственно нужную точку (точку выхода этой оси), но и продолжает завораживающий звон.

Звук ^ Ч в ЧУЮ в дальнейшем откликнется СМЫЧКОМ. Тот может быть только ЧЕРНОГОЛОСЫМ. После того, как это сказано, трудно вообразить себе иной «цвет» звукоизвлечения смычком. Ну, в самом деле – не «желтоголосым» же, и не «сине-» и не «красно» и не «сероголосым» ему быть: все это оказалось бы неправдой. Правда эпитета соединена с правдой голосоведения. И теперь об осах естественно сказать «могуЧие»: а как еще их охарактеризуешь? И осам этим естественно ЗАВИДОВАТЬ!

После НАИЗУСТЬ И ВСУЕ на вас обрушивается И НЕ РИСУЮ: эта внутренняя рифма не «для красоты» - для уяснения авторской позиции.

В конце же - возникает превращенный в ангельский хор звук М: О, ЕСЛИ Б И ^ МЕНЯ; ЗАСТАВИТЬ СОН И СМЕРТЬ МИНУЯ; ОСЬ ЗЕМНУЮ, ОСЬ ЗЕМНУЮ.

Обратимся теперь к пронзительному С всего текста. ОС; ОСЬ; ПРИШЛОСЬ; В^ СПОМИНАЮ; НАИЗУСТЬ; ВСУЕ; РИСУЮ; ВПИВАЮСЬ; ЗАСТАВИТЬ; СОН; СМЕРТЬ; СТРЕКАЛО… Подумаем: разве не «стрекало» - ключ ко всему этому ряду? Остановимся пока лишь на музыке (да ведь перед нами виртуозный квинтет!) - сначала С немного режет, сочетаясь с З; в конце же вещи С окутано теплыми Б, М, Г, Д, а в особенности - Л (^ ЛЕТНЕЕ ТЕПЛО/УСЛЫШАТЬ…), и это неспроста. Кода! «Разрешение» звуковой коллизии. То, что ужалило нас, принесло и облегчение.

Теперь о семантике: мы обнаруживаем, что стрекало осы превратилось в СТРЕКАЛО ВОЗДУХА. Итак, сам воздух – летний, теплый – «подстрекает» художника ВСУЕ (без житейской необходимости) обращать цепкий осиный взгляд к земной оси, ВПИВАТЬСЯ в нее. То есть, впиваться В ЖИЗНЬ - планетарного масштаба.

Итог нашего чтения вещи: что-то полыхает, как северное сияние, над соединением слов. Нас выносит к явлениям космическим: вслед за автором, прорвавшимся в эти сферы. Он ощутил свою связь с ЖИЗНЬЮ, а не с одним только наличным бытом (Мы с тобой на кухне посидим. / Сладко пахнет белый керосин – из другого стихотворения). Это, на мой взгляд, и есть чудо поэзии. Сымитировать такое невозможно.

Достаточно рано осознав это, я написал (70-е годы):

«В позе скромного творца/ я забыл о пытке слова – /бесприютного, сырого: как цыпленок из яйца. / О, пророческая прыть, / пыл уместный, мысль благая! / Научиться б говорить, / ничего не излагая. / Фокус-покус, Божий дар – /уложить слова-поленья, /чтоб на дне сооруженья/ бессловесно реял жар».

Этим судом сужу собственные стихи, и не поддаюсь на похвалы, потому что знаю: чудес не творю. И не жалую любителей мутить воду (создавать «неоднозначный», «странный», «загадочный» текст), чтобы ловить рыбку в мутной воде. Вообще, доблесть говорящего (стихами тоже) – ясность. И только тогда, когда человек входит в сферы, не укладывающиеся в возможности наших органов чувств и способов анализа, он неясен. Неясен поневоле. Но, как О. Мандельштам, пытается приблизить, притянуть к себе читателя – своего, как он выражается, «провиденциального собеседника».

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   33

Похожие:

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон об образовании
Федеральных законов от 13. 01. 96 n 12-фз, от 16. 11. 97 n 144-фз, от 20. 07. 2000 n 102-фз, от 13. 02. 2002 n 20-фз, от 25. 06....

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон взаимопомощи; Закон творчества; Закон защиты республики; Закон...
Республика – общешкольное государство, объединяющее ребят и взрослых на равных правах

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЭлективный интегрированный курс «образ человека действующего, в слове...
И выделение таких концептов культуры, как любовь, долг, зависть, эгоизм и альтруизм, честолюбие и тщеславие, основано на анкетировании...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconУрок географии в 7классе Географический квн по теме «Африка»
Вы не из трусливых, и Вас так просто не испугать, а потому приглашаю Вас на географический квн, посвящённый материку «Африка». Ведь...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconФедеральный закон о внесении изменений
Внести в Федеральный закон от 27 декабря 2002 года n 184-фз "О техническом регулировании" (Собрание законодательства Российской Федерации,...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconВ последнее время многие учителя обращаются к техноло­гии развития...
Учитывая пожелания наших читателей, мы печатаем статью добровольца программы ркмчп в Чешской Республике и Республике Армения преподавателя...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconСказка, окончание в слове
Его корень в слове снежинка, приставка в слове подъехал, суффикс в слове лесник, окончание в слове ученики.(Подснежники.)

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconМир растений
Анаграмма -это перестановка букв в слове или фразе, образующая другое слово ил» ' фразу. Например: «бар» «бра», «нос» «сон», «бриг»...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconКонспект урока по географии 7 класса Тема : «Жаркая Африка»
Организовать работу обучающихся по обобщению знаний и способов деятельности при повторении темы «Африка»

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон ответственности я не всесилен, но и не беспомощен Закон власти...
К47 «Дети: границы, границы» /Пер с англ.: И. Стариковская М.: «Триада», 2001, 320 с



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница