Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы»




НазваниеЗакон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы»
страница33/33
Дата публикации06.07.2013
Размер3.39 Mb.
ТипЗакон
lit-yaz.ru > Культура > Закон
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

^ Личность и интуиция Первичного
Как и предпосылки суеверий, предпосылки собственно веры (отрицание хаоса, чувство трансцендентного, неприятие зла) как бы размещены мною на общей плоскости. Это - плоскость становления и функционирования индивидуальной психики человека при выживании сообщества в условиях беспредельного и непонятного мира. Психологические феномены, обсужденные выше, выражаются непосредственными душевными переживаниями людей, отнесём ли мы эти переживания к собственно религиозным или к псевдо-религиозным.

Привлекает внимание, однако, иная плоскость миропознания, ортогональная к упомянутой.

Речь идет об принципиально новом определении сущности Абсолюта, или, иначе, Первичности бытия. Этот подход, представленный в работах В.А. Слуцкого5, опирается на интуицию, но, одновременно, на предельную строгость рационального постижения данных восприятия. Основа духовного существования предстаёт в этой «ортогональной плоскости» как первичная Личность Творца, в той или иной степени манифестирующая самим фактом психического бытия любого индивида. Причем, Первичное (в данном понимании) являет себя исключительно через индивидуальность, в случае человека - через личность. Но никоим образом не через внешний по отношению к личности объект, который неизбежно преображается в идола. Идолопоклонство есть стержень язычества. Идолом оказывается даже «бог» - если он понят как объект или как субъект, противопоставленный индивиду («он», «она», «оно»). Первичное, таким образом, постижимо единственным образом: посредством нашего проникновения в собственное Я, расширяющееся до общечеловеческого. Не существует «другого человека», есть «я как другой». Всякое Я выражает единое (первичное) личностное бытие собственными уникальными, т.е. индивидуальными средствами. Зло мира и вражда между людьми проистекают из языческого ослепления. Мессианская эра означает избавление от этой слепоты. Путь к такому избавлению обеспечивается методологией «предельного суждения», или «очищения разума» от языческих искажений6.

Заново анализируя Галаху - иудейский свод правил долженствующего образа жизни (и образа мысли), - В.А. Слуцкий убеждается в том, что красной нитью через эти правила проходит утверждение достоинства личности как «подобия» Личности Творца. Прочтение Евангелий под тем же углом зрения позволяет ему утверждать, что проповедь Еошуа посвящена раскрытию сущности Первичного именно в этом, а не в привычном для публики языческом (мифологическом) ключе.

В порядке мысленного эксперимента, попытаюсь уложить данный «ключ» к миропониманию во всё ту же психологическую плоскость. Первичное ли проецирует себя на всякую личность? Или, может быть, наоборот? Для психолога естественно допустить, что здесь налицо именно проекция человеческой личности в сферу Абсолюта. Подобную акцию разума, вообще говоря, не приходится считать беспрецедентной. Подлинная новизна подхода заключается, насколько мне дано это понять, в следующем. Суждение о Первичном, об источнике сущего, себя и других - продуктивно, если оно выводится из глубин нашей личностной интуиции, которая открывается благодаря «очищению разума». Но это суждение контр-продуктивно, (ложно), если мы выводим его из бытующих тысячелетиями языческих представлений о внешней, господствующей над нами Высшей Силе.

Предлагаемое «очищение разума» связано с достаточно сложной и длительной процедурой научения, требующей предельной умственной дисциплины. Если йога предписывает человеку особый тренинг тела и духа, то при данном подходе необходимо следовать иным требованиям - четко выверенной методологии познания и самопознания. Таким образом, данная концепция миропознания, как и йога, ставит человеческую душу перед неким сложным духовным лабиринтом, вручая ей путеводную нить для выхода наружу, «к свету». Стихийность, непосредственность религиозного переживания в обоих случаях обесценивается: вопрос не в том, чтобы «поверить», а в том, чтобы познать. Возможно, в силу этого обстоятельства, усвоение духовной парадигмы А.В. Слуцкого окажется для читателей не менее трудным, чем принятие самоограничений, накладываемых йогой.

С другой стороны, кто внушил нам, что постижение Истины достаётся «даром»?

Как бы то ни было, обсуждаемая парадигма есть, на мой взгляд, продвижение в пределах гносеологической сферы. Придавая «новое измерение» существующим трактовкам веры (и в частности, выкладкам психолога на этот счет), она не выходит на орбиту онтологического суждения о Всевышнем, да и не полагает актуальной постановку такой задачи.

Собственно говоря, если Бог испокон веков существует в нашей душе (или, если строже, явлен в нашей личности) в виде сцепки отрицание хаоса - чувство трансцендентного - неприятие зла, и если эта сцепка «озаряется» высвобожденной, благодаря дисциплине разума, личностной интуицией Первичного, - тогда сама необходимость в доказательствах бытия Божьего на онтологическом уровне, по всей видимости, отпадает. Гносеология и онтология перестают быть оппозитными - так же, как, например, утрачивают оппозитность современные физические представления о корпускулярной и волновой природе микрочастицы.
^ В заключение
Отдаю себе отчет в том, что этот текст построен отчасти на вольтерьянский лад - как своего рода «заметки простака». Пусть так, но представленный в нем ход мысли - это и есть то, что определяет мое отрицательное отношение к выражению «христолюбивое (вариант – магометолюбивое) воинство». К иудею, в Судный день вертящему над головой курицу, дабы удар Господа пришелся на нее, а не на него (Бог, должно быть, мазила или подслеповат). К знаменитому христианскому мыслителю, выдающему априорные благочестивые суждения за «аналитику». К раввину, поднимающемуся для молитвы на вертолете (Бог, должно быть, еще и глуховат). К церкви, набивающей сундуки и тайники драгоценностями. К мечети, превращаемой исламистами в склад оружия.

Этот же ход мысли определяет мою ненависть к погромщикам, шедшим «на дело» под хоругвями. К попу, «освящающему» баллистический ракетный комплекс. К имаму, который призывает считать всех неверных врагами ислама, заслуживающими смерти. К иудеям-ортодоксам, публично сжигающим Библию (с Новым заветом) на костре. К талибам, взрывающим уникальную древнюю статую Будды. К шахиду, верящему, что, подорвав себя с евреями в набитом автобусе, он немедленно окажется в раю.

Если всё это - грани «религиозного чувства», обеспечивающего веру, то здесь к месту психолог и психопатолог, кем я и являюсь, а не богослов, каковым был мой дед-раввин. Его душа не принимала неверия. Моя, болезненно чувствительная к языческим проявления веры (от которых я с юности чувствовал потребность «отмыться»), - моя душа, как, полагаю, и Ваша, не в состоянии пребывать без надежды.

Буду рад Вашему отклику, ЗЛ, включая и нелицеприятную отповедь, если только она построена на контраргументах, а не на всплесках эмоций.

^ КОСОЙ СНЕГ
Косой снег падает в прошлое и ложится на шапку молодого человека, на поднятый воротник его пальто. Теперь мне с трудом удаётся отождествить себя с этим человеком, но по каким-то интимным признакам (вроде вкуса во рту или бурчания в животе) это, конечно, я. Еще один связующий признак – не проходящая обеспокоенность. Тогда меня беспокоило, стану ли я признанным поэтом.

«А тебе и дела даже нет, что в далеком имени Россия я известный, признанный поэт». Сквозь эти есенинские строки стремление к славе виделось само собой разумеющимся для сочинителя. Безвестность воспринималась как жизненный крах. Сегодня я живу в широтах, где под зноем, давящим с неба, само понятие славы осыпалось и ссохлось. Впрочем, широты здесь не при чем. Поиски славы присущи определенным натурам. Однажды я в роли лектора оказался в общей гастрольной «связке» с прославленным (и любимым мной) актером и кинорежиссером. Оба мы соблазнились неким приработком, который обеспечивало гастролерам достопамятное общество «Знание». Я отчитал своё, и вот он вышел на сцену. Поразило, что мастер такого масштаба заискивает перед публикой. Восторженно принятый, он сделал несколько пробных ходов в своей партии, вслушиваясь в реакцию. Видимо, реакция показалась ему недостаточно бурной, и тогда он съехал на уровень массовика-затейника с ужимками и площадными шуточками, беспроигрышно гарантирующими смех и аплодисменты. Я не поверил своим глазам. Но навсегда усвоил: жидкие аплодисменты для людей этого склада – все равно, что сорванная кислородная маска для летчика в стратосфере. Надо их понимать, даже если удивляешься.

Но под снегом, падавшим на ушанку из искусственного меха, голова была еще другой. Меня, наконец, заметили. Кто-то познакомил со знаменитым поэтом, моим ровесником. Тот уже поил меня коньяком, и не где-нибудь - в ресторане Центрального Дома Литераторов (ЦДЛ). И читал с тетрадного листка мои стихи кому-то третьему, нахваливая меня за энергию слова. Потом повез меня к себе домой – туда должны были подвалить еще какие-то поэты.

В голове гудело светловское: «Я хочу подышать возле теплого тела искусства, я в квартиру таланта хочу, как хозяин войти». В квартире таланта мне запомнился фотопортрет Пастернака на стене (если память не изменяет, с именной надписью). Под портретом к обоям был приколот магазинный бумажный пакетик с обозначением содержимого – высушенного ароматического растения «пастернак». Мой хозяин взглянул на меня испытующе. Сделал ли я соответствующую мину, чтобы не порушить складывающуюся дружбу? Должно быть, так. Понятно: талант борется за выживание, не позволяет себе прогнуться под тяжестью классика. И все должны это видеть.

Дружба вряд ли могла сложиться. Мне предложили роль одного из оруженосцев герцога, но это меня, по правде сказать, вполне устраивало: я искренне влюбился в его стихи. Другое дело, что новая роль требовала участия в определенных акциях. Вспоминаю, как в одной из аудиторий ЦДЛ при читке некой поэтессой своих опусов, я оказался в группе молодежи, мешавшей ее выступлению. Поэтесса мне не нравилась (и до сих пор раздражает дамским прекраснодушием), но я увидел слезы в ее глазах. Ее преднамеренно оскорбили. То была «политика»: кому верховодить в литературных кругах, а кому знать свой шесток. Я постеснялся, как другие, топать ногами и отпускать язвительные реплики, но и не подумал призвать соседей к порядку… Принимая во внимание далеко идущие интересы герцога… Впрочем, я решил, что отныне не участвую ни в чем подобном. Мое неучастие было замечено. И не пошло отношениям на пользу. Они начали разваливаться - особенно после эпизода, который мне сегодня хочется описать.

Герцог триумфально выступил в большом зале ЦДЛ. После этого, отбившись от толпы поклонниц и поклонников, он позвал меня посидеть в ресторане (вообразите мою гордость в связи с такой честью, оказанной не кому-нибудь, а мне). Мы нашли места за столиком, за которым уже сидела супружеская пара. Оказалось, известные переводчики; герцог представил им меня «поэтом с большим будущим» и сделал заказ подскочившему официанту.

Супруги сияли от выпавшего им счастья – быть сотрапезниками и собеседниками знаменитости. Лысоватый, лет на пятнадцать старше жены, муж сразу принялся говорить о том, какие великие поэты России счастливо и уникальным образом соединились в творчестве и в личности герцога. Прыгая глазами под толстыми стеклами очков, он излагал свои суждения дельно и аргументировано - его стоило послушать. Миловидная жена, не отводя взгляда от триумфатора, вовремя подавала собственные реплики, изящные, отточенные и не лишенные иронии, которая относилась то ли к предмету обсуждения, то ли к энтузиазму разговорившегося мужа. Ее глаза показались мне изумрудными, щеки раскраснелись. Фразеология обоих выдавала основательное знакомство с иностранными языками, без которых, как утверждал Гете, невозможно изучить собственный. Герцог откликался с достоинством и юмором. То был превосходный литературный треп – из тех, которые заслуживают записи на магнитофон и радиотрансляции.

Трудно понять, что на герцога нашло. Предполагаю: уровень филологической культуры собеседников несколько уязвил его, привыкшего утверждать свое превосходство над другими. Предполагаю: ироническая неоднозначность суждений привлекательной и умной женщины задела в нем какую-то тайную струнку. А еще, задним числом, думаю вот что: есть тайные знаки, посылаемые от женщины к мужчине и обратно. Наконец, не исключаю, что некоторую роль сыграло и мое присутствие: оруженосец должен видеть, сколь неотразим его патрон. Словом, на глазах у мужа началось заигрывание поэта с женой. С каждой новой рюмкой оно становилось все более открытым.

Дама была ошеломлена тем, как быстро ее инстинктивный эротизм, сопутствующий, вообще, всякому обожанию, выплеснулся из сферы фантазий в самую, что ни на есть, реальность. Вначале она с виноватой улыбкой оборачивалась на мужа: пойми мол, ситуация непроста, приходится подыгрывать большому ребенку. Потом выпила на брудершафт с поэтом и осталась рядом с ним на месте, которое я уступил для их брудершафта. Герцог все ближе наклонялся к ее уху и положил руку ей на бедро. Испытывая неловкость, я затеял с мужем какой-то разговор о трудностях перевода поэзии; он отвечал, как автомат, и старался не глядеть на воркующих голубков. Они явно заигрались - и вдруг игра кончилась.

Жена что-то весело сказала мужу – кажется, по-немецки; в следующий момент я понял - было сказано «Мы уходим». Они сделали нам ручкой и, чуть пошатываясь, удалились. Есть миниатюра, кажется, у Генриха Сапгира: «Уйдем? – Уйдем. Когда? – Сейчас. Разговор глаз». Не то чтоб ситуация в духе Катулла смутила меня. Только вот при муже…

Веселость ее прощания я расшифровал так. Люди они просвещенные, сильно привязанные друг к другу, ничего от партнера не скрывающие, - в том числе склонность к изменам. Видимо, примирившиеся с взаимной сексуальной неверностью. В конце концов, каждый нуждается в ярких жизненных впечатлениях, и это скорее украшает сложившееся партнерство. Возможно, ее посыл мужу содержал даже большее: «Дорогой, порадуйся за меня, я пошла полетать птичкой». Беспечная мина супруга, публично украсившегося рогами, вроде бы, подтверждала моё толкование происходящего. Но его глаза за очками налились болью. Он бодро добавил коньяку в мою и свою рюмку. Улыбнулся. Выпил, крякнул и произнес, разводя руками:

– Ну, кто бы мог отказать, когда такой большой поэт хочет.

Я положил на стол какую-то купюру – нашу долю в пиршестве - и объяснил, что мне завтра рано вставать. Работа.

Сегодня спрашиваю себя: правильно ли поступил, бросив раненого на поле боя? Но, пожалуй, не бросил бы, не вызови у меня тошноту укорененное холуйство этого человека. С этого вечера я понял, что «большим поэтом» не стану, не хочу. Может, не хочу, потому что - неспособен. «Энергией слова» здесь не обойтись. «Надо, чтоб поэт и в жизни был мастак». Маяковский.

А прекратились наши контакты с герцогом довольно занятно. При следующей встрече я и не заикнулся о ресторанном эпизоде. Глупо выглядеть моралистом, когда имеешь дело с таким дарованием. Однако ж, тем самым, не угодил я патрону. Он, определенно, ждал от меня восхищения, а то и вопроса: «И как она в постели?». Я его разочаровал. Разочаровал и себя, поняв, что задать подобный вопрос неспособен никому. Не дозрел.

Впрочем, это был еще не конец. Он позвонил мне через некоторое время, чтобы сообщить об очередной сходке единомышленников в ЦДЛ. Дальше телефонный разговор зашел, как водится, о поэтах, о новых стихах, публикациях. Тут я и выложил ему, что, мол, побывал на выступлении поэтессы Н.Н. и нахожу ее, пусть несколько экзальтированной, но потрясающе одаренной. «Ладно, пока» - и он положил трубку.

Появившись в назначенный вечер в ЦДЛ, я увидел его и направился к нему.

Он прошел мимо меня, игнорируя нормативное рукопожатие.

Мне потребовалось время, чтобы догадаться – почему. Надо понимать, кто у нас одарен «потрясающе», а кто – более или менее. Эта пощечина до сих пор горит на моем лице. Но я ее заслужил. Холуйствовать – так уж до конца, как этот рогоносец. Талант герцога заворожил меня, как завораживал миллионы людей вокруг. Но ведь, помимо этого, с его «подачи» мною могли бы заинтересоваться в толстых журналах… Надо же прославиться, раз пишешь. И совсем недурно оказаться в плеяде поэтов, среди которых возвышается этот кумир миллионов. Чего не отдашь за славу! А я не отдал, в общем-то, какой-то чепухи – лишней пары реверансов. Ему они требовались, несмотря на то, что он и впрямь был «притчей на устах у всех». Такая вот дыра в душе.

Подставляя лицо под вентилятор в сегодняшнем зное, я пытаюсь уверить себя: все к лучшему. Парой реверансов дело бы не ограничилось: накланяешься так, что с какого-то момента не разогнуться. А как разогнешься, так сразу и предашь. Да еще и повеселишься над унижением того, кого предал.

Сочинительские способности не всё решают. Подлинный талант предполагает не только конкурентоспособность, но и предшествующую ей, так сказать, конкурентопотребность. Здесь настоящее поле боя; кто не боец, - кропай себе в стол. Тем более, что в моих стихах не хватало советского «жизнеутверждающего» фона – некоего закадрового хора, и шансы на публикацию были для меня заведомо невысоки. Вот и кропаю до сих пор. Некоторым нравится.

Кумир же миллионов остался в прошлом и публикует сейчас на удивление слабые стихи. Зато принадлежит истории. В каком-то смысле – удача, что я в эту историю не влип: все равно пришлось бы сойти с дистанции. Не та закваска.

^ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ФРЕЙД

(мысли при чтении труда «Этот человек Моисей»)
Удивительно, что, загипнотизированные именем, мы перестаем вдаваться в ход мыслей прославленного человека.

Представьте себе, что вас заинтересовало все известное о Рюрике - и тут вы натыкаетесь на материалы, ставящие под сомнение норманнское происхождение основателя Руси. Более того, появляются, скажем, данные, свидетельствующие о его монотеистических взглядах. И тогда в голову вам закрадывается мысль: а не происходил ли реальный Рюрик от хазар, усвоивших иудаизм своих каганов?.. В этой вымышленной (ради примера) ситуации нормален следующий ход рассуждений.

а) Рюрик говорил или делал нечто такое, что плохо согласуется с его норманнским происхождением, и это наводит на догадку о его знакомстве с монотезмом. б) Откуда в ту пору могло идти представление о Едином Боге, если не от хазар? в) Что мог знать этот князь об иудейском вероисповедании? г) Был ли он как-то связан с хазарскими каганами? д) Не был ли он сам из хазар, и тогда – каким образом ему удалось прийти в Новгород во главе норманнского войска?

Теперь вообразим следующий ход умопостроений. а) Я думаю, что Рюрик был выходцем из хазар. б) Посмотрим, что может свидетельствовать в пользу этого. в) Обратите внимание на следующие факты…и т.д.

Но именно так - с барственным пренебрежением к логике - строятся суждения З. Фрейда о Моисее, в котором он распознал…египтянина, а не еврея. Далее пересматривается вся библейская легенда. «Мозе», как выясняется, – распространенное у тогдашних египтян имя. История со спасенным в корзине еврейским младенцем, которого нашла и воспитала дочь фараона, - версия типичных для того времени мифов о происхождении героя. К тому же, согласно психоанализу, под «Нилом», из которого была вытащена корзина, зашифрованы околоплодные воды, а «корзина» – это матка. Далее: идея монотеизма, озарившая египетского придворного Мозе, имеет корни вовсе не в иудейском вероучении, а в культе Атона. Далее: полудикие евреи, жившие в Египте, показались Мозе наиболее подходящей массой для передачи культа Атона (прочему населению этот культ уже преподносился властями как опасная ересь). Наконец, выведение сего народца из Египта соответствовало, прежде всего, стремлению Мозе досадить фараону, что является типичным проявлением Эдипова комплекса.

Можно ли принять такую интерпретацию легенды о Моисее? Почему нет, любая игра сильного интеллекта более или менее привлекательна. Но вот какой возникает вопрос: почему великого аналитика захватила именно эта игра? Как получилось, что он не подверг анализу собственный азарт - дезавуировать библейское предание?

Заметим, кстати, что этот глубокий знаток мифологии упускает из виду перекличку мифа о Моисее с другими еврейскими мифами, сходными в их сюжетной основе. Кто такой Иосиф, если не фараонов царедворец из евреев, ставший благодетелем для собственного народа? Кто такая царица Эстер, наша спасительница, если не еврейская жена персидского владыки? Общность нарратива упомянутых легенд состоит в том, что еврей, так или иначе достигший власти и влияния среди иноплеменников, предпринимает шаги, избавляющие еврейский народ от духовной или физической гибели. Но эта параллель даже не приходит в голову Фрейду. И, видимо, неспроста.

А почему бы тогда не предположить, что и Иосиф - египтянин, и Эстер – персиянка, но, по каким-то (заслуживающим исследования) причинам, они оказались благосклонны к еврейскому племени, за что и были причислены к нему в народном эпосе?

Однако куда интересней спросить: кому и для чего были бы нужны подобные предположения?

Философствующий нервический юноша Отто Вейнингер явно чувствовал себя женщиной (что ж, проблемы с половой идентификацией – не редкость), но связал этот факт со своим еврейством и приписал «бабью сущность» всему своему народу – в качестве имманентной характеристики. Величественный целитель человечества Зигмунд Фрейд этих проблем, судя по всему, не имел. У него были другие. Какие? Он не мог не проговориться на этот счет (что, кстати, льет воду на им же созданную мельницу психоанализа). И вот его проговорка.

Он подчеркнуто (и неоднократно) отдает должное высокому культурному уровню древнего Египта, на фоне которого евреи – презренное племя пастухов-дикарей. «Мерзостью» были пастухи в глазах египтян, - сообщает нам Библия в повествовании о Моисее. Похоже на то, что Фрейдом усвоен именно этот специфически древнеегипетский взгляд на евреев. Ему трудно допустить даже еврейское (авраамическое) «первородство» в монотеизме: царедворец Мозе, оказывается, всего лишь «привил» евреям монотеизм, сложившийся в Египте. В самом деле, мог ли быть отмечен духовностью убогий пастух Авраам, праотец евреев? Фрейд «бессознательно» отдает предпочтение духовности фараонова двора, блещущего властью, роскошью и утонченностью.

Из этого следует, что сущность иудаизма осталась наглухо закрытой для венского реформатора психологии.

Теперь подошло время для суждений более рискованных, но не лишенных основания. Классический продукт австро-венгерской империи, Зигмунд Фрейд по праву сознавал себя членом ее интеллектуальной элиты. В этой позиции для него было естественным противопоставлять себя низовому еврейству - всем этим торговцам, ремесленникам, ресторанным музыкантам, полунищим репетиторам и прочим прихожанам местных синагог. Нет-нет, нельзя сказать, чтобы они были «мерзостью» в его глазах. Напротив, Фрейд многократно подчеркивал свое еврейское происхождение. Но ему, по-видимому, было важно показать, что полет его творческого ума не сковывается никакими национальными предрассудками. Он полностью отдавал себе отчет в том, что своим трудом о Моисее подрывает основы иудейской самоидентификации, но ведь «истина дороже»! Есть в этом и еще один посыл, неявный: «Вот я, еврей, - а во имя науки отхожу от еврейских преданий, исказивших историческую действительность». Иными словами, есть евреи и евреи, прошу не путать. (Гитлер путал, и эту «несправедливость» отец психоанализа сполна испытал, что называется, на собственной шкуре).

Фрейд, безусловно, принадлежит к носителям аристократического сознания. Но еврею неоткуда почерпнуть подобное сознание, кроме как из традиций и вкусов существующей (местной) аристократии. Да что Фрейд! Вчитывались ли вы в дневники Теодора Герцля? Это был человек с культурой и психологией немца – более того: родовитого и именитого немца, которого низовое еврейство скорее тяготило. Таким же предстает из своих дневников и выдающийся немецкий политик-еврей Вальтер Ратенау.

Если обратиться к культуре и психологии российского дворянства, то именно переняв ее, евреи становились знатоками и авторами русской поэзии и философии. А также сионистами типа Жаботинского. Будет ли погрешностью перед истиной утверждать, что трепетное отношение просвещенного дворянина к русскому народу стало для Владимира Евгеньевича «лекалом» в его подходе к народу собственному, да и при подходе к понятию нации вообще?

Аристократ духа, разум которого движется в струе общечеловеческой культуры, не может смириться с ограниченностью этнически ориентированного «правоверия». Точно так же отнюдь не аристократа - просто интеллигентного выходца из России (пусть советской, но ведь советами явление России не исчерпывается), - коробят в Израиле хасидские «дворы» с их адморами, или экстравагантные заявления великого талмудиста Овадии Йосефа (к примеру, он только что обозвал «ослами» всех преподавателей светских школ).

Автору этих строк представляется, что глубинный аристократизм собственно иудейского миропонимания и «духопонимания» чудовищным образом завален веками защитного религиозного конформизма и местечковой обывательщины. И это – особая проблема для сегодняшних мыслящих израильтян. Нашей стране необходима аристократия - притом, своя, а не чужая, духовная, а не сословная.

Но мы сильно отдалились от венского мыслителя и кудесника. Задача этой заметки - вовсе не в том, чтобы «изобличить» несостоятельность его суждений о Моше, без фигуры которого иудаизм рассыпается и перестает быть жемчужиной человеческого духа, сводясь к байкам или бредням некоего малого народа. Пусть эти спекуляции радостно подхватывают юдофобы; никто из серьезных читателей Библии, будь то иудей или христианин, не почувствует себя «переубежденным» даже таким суггестивным мыслителем, как Фрейд. По-настоящему интересно другое: что делает галут с человеком. Даже с гениальным человеком. Вот в чем главный урок, извлекаемый из его сочинения, нашумевшего в свое время так же, как и всё остальное, вышедшее из-под его пера.

РЕПЛИКА
Меня не удовлетворяет реакция журнала «22» на опубликованное в нем скандальное интервью Дм. Быкова. Две заметки по этому поводу (редактора и В.Голкова) достаточно аргументированы, но, как мне показалось, недостаточны для оценки позиции, занятой Быковым.

Речь должна идти не о самом «нападении» современного российского литератора на литератора В.Жаботинского. В конце концов, каждый пишущий имеет право на выражение своих литературных вкусов и пристрастий. Если кому-либо кажется небезупречным Толстой или Куприн, Стейнбек или Сартр, - дело здесь не в имени, на ценность которого «посягнули» (нет священных коров), а в методологии анализа их творчества. Критик зачастую неправ, но его аналитический инструментарий может, тем не менее, представлять интерес. Если же его инструментарий сводится к суждениям типа «это слабо» или «сегодня это смешно читать», то критика становится бессодержательной. Впрочем, в низком градусе критики Дм. Быков журналом «22» уличен. Выявлены и весьма вероятные мотивы его антисионистских и анти-израильских установок.

Но он высказывает, как минимум, два положения, однозначно свидетельствующие о его поверхностности и некомпетентности.

Первое. По Быкову, Жаботинский «ударился» в сионизм постольку, поскольку трезво оценил свою низкую перспективность по части места в русской и мировой литературе. Перевернем эту мысль: поднимись молодой Жаботинский до высот, скажем, Бунина, ему, дескать, и в голову не пришла бы «национальная идея». Дм. Быков (по слухам, наполовину еврей), явно подставляет на место создателя «Бейтара» самого себя. Полагая, что достиг Олимпа в современной литературе, он находит естественным отмахиваться от «местечковых» забот о судьбе евреев. В отличие от него, Владимир Евгеньевич считал приоритетным не развитие и утверждение своего литературного дара, а поиск мер для духовного и физического спасения народа, к которому принадлежал. Черта оседлости, унижения, погромы и воспитанная Рассеянием склонность евреев к мимикрии – вот о чем болела его душа. Поиск достойного решения «еврейского вопроса» - вот на что был направлен его ум. И точно так же, как десятки других выдающихся мыслителей (включая, кстати, и не-евреев), он пришел к убеждению о необходимости еврейского государства. Созданию и выживанию этого государства была посвящена вся последующая жизнь Жаботинского. Что поделать, если у г-на Быкова это вызывает снисходительную усмешку. Насильно мил не будешь.

Второе. По Быкову, требование Жаботинского к соплеменникам не отвергать и не скрывать своей этнической принадлежности – есть тенденция «противостоять» мировой культуре, замкнувшись в узко-национальных интересах и эмоциях. Трудно придумать что-либо, более далекое от истины. Кем-кем, а Вл. Жаботинским еврейское государство мыслилось как открытое мировой культуре и вносящее в нее собственный вклад – вклад не «русских», «немецких», «турецких» или еще каких либо евреев, а евреев, для которых проживание на заново обретенной родине так же естественно, как для армян проживание в Армении, для мексиканцев - в Мексике, и т.п. Собственно, такой вклад государством Израиль (всего за 60 лет!) уже внесен, хотя Дм. Быков считает нашу страну «неудавшимся проектом», вторя Хасану Насралле и Махмуду Ахмадинеджаду.

Можно было бы восхититься бесстрашием московского поэта и прозаика, если бы он объявил неудавшимся арабский проект сбрасывания израильтян в море – тут на него с разных сторон обрушились бы с бранью и угрозами. А за отрицание ценности еврейской государственности - ну кто ж на него палец наставит? Разве что журнал «22».

Литературный талант Дм. Быкова вне сомнения, хотя я не взялся бы оценивать его масштаб. Что же до масштаба его личности…Зелен для него виноград человеческого достоинства, включающего (а не исключающего) достоинство национальное.

^ НЕДОСТАЮЩАЯ ЗАПОВЕДЬ
Кошмары ХХ века, усугубленные ужасами начавшегося ХХI-го, побуждают людей в тысячный раз перечитывать заповеди Моисея. Все они систематически и едва ли не демонстративно нарушаются современным человечеством, и, если поставить вопрос, какое из нарушений могло бы повлечь за собой наибольшую кару, то мы услышим разноголосый хор ответов. Привлекает внимание голос Лиоры Зив-Ами, сосредоточившейся на пятой заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Согласно Зив-Ами, эта заповедь содержит в себе, с одной стороны, явственный смысл - утверждение высочайшей ценности семьи и продления жизни в цепи поколений, а с другой стороны, смысл глубинный, касающийся всего человечества как «семьи народов». Наблюдаемому раздору в «семье народов» соответствует и современный распад института семьи. Оспаривать это суждение не приходится. Но и принять его в качестве опоры достаточно трудно.

Семья – и далее клан, род – это святое для исламиста, в том числе, для исламского фанатика. Ради своих, ради отстаивания земли, которую Господь (Аллах) дал ему, он без колебаний жертвует жизнью. Казалось бы, вот вам образ благородного воина. Отчего же сегодня этот образ так плохо поддается героизации?

Собственно, героизировать его находится немало охотников - не только в мусульманской среде, но и в среде западных либералов (почему - требует особого анализа, предпринять который крайне важно). Но присмотримся к обобщенной фигуре нашего «героя». Он бестрепетно нарушает заповедь «не убий». Но разве он один? Долго ли колеблются его противники, прежде чем нажать на спусковой крючок или на кнопку запуска ракеты? Не настолько долго, чтобы выстрелы не грянули, а ракеты не вышли на свою траекторию. В конце концов, обе стороны самоотверженно защищают свои ценности и, казалось бы, уже поэтому заслуживают равного уважения. Настало, однако, время отказаться от пресловутой «политкорректности». Прежде чем судить, каковы ценности мусульманского экстремиста, рассмотрим очевидные «белые пятна», или, лучше, «зияния» в его ценностной системе.

Он считает нормой похищение пленников ради выкупа - ведь полученный куш укрепит его семью и клан, причем, не только материально, но и в плане престижа среди единоверцев. Он убежден, что во имя святого дела можно захватывать заложников, причем, не имеющих касательства к развернувшемуся сражению. Он рассчитывает на то, что западная (иудео-христианская) мораль, предписывающая спасать жизни, вообще, и жизни невинных людей, в особенности, - побудит его недругов на выгодные для него уступки. Но если его условия не принимаются, он начинает отрубать пальцы пленникам или заложникам, а то и расстреливать их одного за другим, оказывая нестерпимое давление на противника. Какую из заповедей Библии или Корана он при этом преступает? Хотелось бы услышать мнение богословов на этот счет.

Захватив пленных в ходе боевой операции, он выкалывает им глаза, отрезает гениталии, сдирает с них заживо кожу, причем, охотнее всего – перед объективом телекамеры. Во-первых, пусть его враги, видящие это, трепещут и бегут с поля боя. Во-вторых, пусть знают, что кровь его соратников отмщена сторицей. Он радуется, взрывая набитые людьми торговые центры, корабли, гостиницы, школы и ясли, - таковы его представления о борьбе с неверными. «Но у него нет других способов отстоять свою независимость и свою веру!» - воскликнут его доброхоты, и это будет подлейшая ложь. У него есть всё: нефть и нефтедоллары, всемирные пожертвования и наркодоллары, самое современное оружие и электронное оборудование, моральная поддержка сотен миллионов единоверцев и трогательное понимание западных мыслителей. Нет у него другого: готовности к компромиссам и к признанию ценности тех, кто не таков, как он. С той же яростью, что просыпается в нем к иноверцам и пришлым, он убивает соплеменников, если они не шииты, как он (или не сунниты, как он). Нет у него готовности к терпеливому труду, вместо выживания за счет убийства. Нет у него запрета на предательство «своих» же, но принадлежащих к другому клану. Нет запрета на пытки, на мучительство в отношении кого бы то ни было, если тот ему не подчиняется. «Да ведь это лев!» - восхитятся доброхоты. Не осуждать же льва, терзающего антилопу. Впрочем, если на место льва подставить акулу или крокодила, восхищения поубавится.

Опять-таки: какую из заповедей Библии или Корана преступает террорист? И существует ли в священных писаниях заповедь НЕ БУДЬ ЗВЕРЕМ?

Впрочем, пора отвязаться от образа террориста-мусульманина, хотя потоки проливаемой им крови застилают нам глаза сегодня, как никогда. Зверство – безусловно, часть человеческой природы. С определенной точки зрения, вся наша история – парад зверств. Ацтек, вырывающий сердце у живого человека, и садист, мучающий жертву, долго не давая ей смерти, различаются вот чем. Первый действует в соответствии с ритуалом, принятым в рамках его цивилизации. Второй – в соответствии со своим персональным (патологическим) ритуалом. Согласно предположениям исследователей, ацтеки играли в своего рода футбол, гоняя по площадке отрезанные головы. «Палестинцы» из Газы точно так же гоняли головы и части тел подорвавшихся на мине израильских солдат. В самом деле: как же иначе отстоять свои «национальные чаянья» и «моральные принципы»? Но хватит о «палестинцах». В памяти всплывают китайские и японские пытки. Безжалостность вьетнамских, африканских или латиноамериканских «борцов за свободу». Российских ревнителей социальной справедливости, вырезавших щеки священникам. Деятелей КГБ, сигуранцы, штази. Всплывают подвиги немцев в уничтожении «расово неполноценных». Расправы сербов с косоварами и тех – с сербами. Словом, куда ни кинь: парад, парад. Бороться с природой (включая человеческую) нелегко. Дай бог ее хотя бы учитывать и, где возможно, обуздывать.

Цивилизация, как видим, отчасти состоялась. Она не может предотвратить издевательства американских садистов над заключенными иракцами. Или расстрел спецназовцами захваченных террористов без суда и следствия. Но она время от времени ЛОВИТ озверевших на их зверстве и располагает судебной процедурой для наказания за подобные действия. Она несовершенна, коррумпирована и прячет концы в воду, но, терпя зверство в качестве необходимости, по меньшей мере, стыдится объявлять его доблестью. Словом, вот - сфера, где нет морали «западной», «американской», «христианской» или «иудейской». Здесь единая мораль: если у тебя нет пуль со снотворным при встрече с разъяренным зверем, пускай в ход боевые патроны. В лесу, в саванне эта мораль действует. В политике – нет. Здесь не только приспособление к реальности, не только боязнь понести человеческие и материальные потери. Работает также презумпция «прав человека». Легко палить в медведя-шатуна, он ведь не человек. А диктатор – человек. И полпотовец – человек. И «страж ислама» - человек. И всякий террорист, и всякий психопат или безумец. В самом деле, у них могут быть мотивы, заслуживающие сочувствия.

(Будто у медведя нет таких мотивов: жрать ведь хочет!)

Но права человека не могут распространяться на тех, кто относится к людям исключительно по антропологическому критерию: явно не щука и не обезьяна. Между тем, проблема диагностики зверя в человеке не только не поставлена - заранее дискредитирована. Согласно психоанализу, ВСЕ мы «в глубине души» насильники и убийцы. Те, у кого это не вышло наружу, просто еще не столкнулись с подлинными трудностями жизни. Поэтому нелепо думать о повторных (с детства) психологических тестах на садизм. И если кто-то запустит в ход подобное тестирование, то одно это будет уже нарушением прав человека (в данном случае – его права быть зверем). И если на основании таких тестов кого-то не допустят в полицейские, педагоги или животноводы, то это прямая дискриминация, наказуемая уголовно! Пусть сначала человек покажет себя садистом. Пусть будет отдан под суд. Пусть адвокат не сумеет отстоять его невиновность перед присяжными. Вот тогда…

Гуманно. Но рассчитывать на пробуждение нравственности в «семье народов» при таком раскладе не приходится. Победа над шквалом современного терроризма, освященного «религиозными» или «национальными» ценностями (какой бы идеологией они ни декларировались) – нереальна. Погибнет, понятно, не всё человечество, а, в основном, та его часть, которая не согласна вернуться в джунгли. Но выжвших будет достаточно, чтобы матери рожали, а сыновья мужали и становились свирепыми воинами; чтобы пелись песни и курились трубки; чтобы восславлялись боги – или даже Единый Бог. Там, где во главе людей единый император или халиф, - и божеству приличествует быть единым. Можно даже допустить, что в подобном обществе будут почитаться все десять заповедей. Да хоть сто. Кроме одной. Ее нет в декалоге. Она есть в другом еврейском документе – в Нагорной проповеди, но кто ж этого не читал в «христианнейшем из миров». Одно дело – читать, другое – делать.

Допустим ли, например, политический аморализм? «Да, это сукин сын, - говорит американский президент о латиноамериканском монстре, - но это наш сукин сын». А вот кремлевские правители: жмут руки террористам ХАМАса. Любопытно, могло бы ливийское чудовище установить свою бедуинскую платку на лужайке Белого дома или Елисейского дворца, как это было в Кремле? Где разделительные линии между традиционной дипломатией и нравственным падением? Что правильнее: разработать план уничтожения тысяч иранцев с воздуха или создать хитроумную технику для ликвидации нескольких фанатиков, отравляющих Иран своим безумием? Что нравственнее: отделить африканских детишек от их озверевших родителей, чтобы дать им воспитание в условиях цивилизованного мира, или заботиться о неприкосновенности семей, слепо следующих за племенным царьком, для которого геноцид соседнего племени – «дело чести, доблести и геройства»?

Мораль (как и демократию) навязать другим невозможно. Главное – договориться, в чем она состоит и отступаться от нее разве что в тактических целях. Стратегия должна быть незыблемой. Но где это всё? Где философы и юристы, объединившиеся для разработки всечеловеческой этики? Ведь не только индивиды - целые системы верований и воззрений подлежат тестированию на «уровень зверства».

Но превозносится «мультикультуральность». У совы одна мораль, у лисы другая, у шакала – третья. И все – равнодостойны! Сомнительно, чтобы у этой сказки оказался счастливый конец.
^ О ЖУРНАЛЕ «22»

(К тридцатилетию журнала)

Скрипи, перо, черней, бумага,

теки, минута.

Иосиф Бродский
Перелистывая недавние и давние номера журнала, вчитываясь в «окликнувшие» тебя страницы, начинаешь испытывать нечто, передаваемое лучше всего метафорой. То и дело слышатся глухие удары шмеля или бабочки о стекло. Это рождающаяся мысль бьется о преграды миропонимания.

Потребность авторов в мышлении, в осмыслении того, «что случилось на моем веку», обслуживает, конечно, волю персоны к самоутверждению, но, по большому счету, бескорыстна. Этот журнал, как правило, не платит гонораров (неоткуда взять): обстоятельство, способное вызвать негодование пишущей братии, но по-своему благодетельное. Если тебе есть что сказать, и ты в состоянии выражаться, по меньшей мере, внятно, - говори. Говори хоть в пустоту: она на мгновение наполняется сказанным. Можешь играть идеями и словами: твоя игра превращает пустынный пейзаж в сценическую площадку. Кто это прочтет, увидит? Да хотя бы круг авторов журнала и его немногочисленных (увы) подписчиков. Можно даже и их удалить. Остается метафизический Зрительный Зал. Когда в нем ни души, тем лучше: в нем обретает достоверность существования твоя собственная душа.

Приходит в голову, что, публикуясь на этих страницах, совершаешь акт, подобный молитве в духе Мартина Бубера («я и Ты»). Несколько литераторов, обретших веру отцов, и в самом деле постоянно побуждают читателя вернуться в ряды молящихся (или, что то же в иудаизме, читающих Тору). Но для других это есть возобновляющееся «моление об Истине» вне прямой связи с религиозностью либо агностицизмом. Это служение пространству, где существуют правота и неправота – в том числе, трудноопределимые «правота и неправота» интуиции художника. Исполнение загадочного «духовного долга». Мыслящему тростнику предписано шуметь, скрипеть или что там еще может звучать в его зарослях. Сила и плотность этого шума (качество текста) у разных авторов варьирует. Варьирует и у одного и того же автора. Но мы, без сомнения, в зарослях.

Выживание такого журнала на протяжении десятилетий можно описывать в громких словах – таких как «чудо» или как «подвиг» (в сущности, персональный подвиг четы Воронель). Из временами подступающей клинической смерти его можно было бы вывести размещением рекламы, броской обложкой, эротикой, гламуром. Но превращение в товар тут же убило бы его. В спасительной финансовой капельнице содержался бы яд, смертельный для тростника. Выживанием пусть занимаются в другом месте. Здесь – думают, мучаются, выворачивают голову назад, к прошлому, вытягивают шею вперед, к будущему, приходят в отчаянье и ерничают, вещают – а потом хватаются за виски, спорят – а потом обнаруживают, что не было предмета спора, сливаются в объятиях – а потом устанавливают невозможность взаимопонимания. Здесь нет ни «партийной» тенденциозности, ни эстетического «направления», ни идеологических «манифестов». Зато – даже сквозь шутовство, а подчас и хулиганство - здесь неизменно обнаруживается серьёз.

Когда шмель ударяется о стекло, это больно.

Чудо более глубокого уровня заключается в том, что мы все еще живы, вопреки торжеству потребительской масс-культуры, подпитывающейся сенсациями, как спортсмены анаболиками. Не только живы, но, кажется, и потомство оставили. Но кто это – «мы»? Несколько сотен (или тысяч) выходцев из советской еврейской интеллигенции? Группа русскоязычных израильских репатриантов разного срока давности, уцепившихся за свою культурную самобытность? Возможно. Из будущего это станет виднее.

Но нам-то самим представляется, что «22» - больше, чем израильский журнал. Разумеется, это и не российский ежеквартальник на отшибе от метрополии. Этническая принадлежность автора никогда не ставилась во главу угла его редакторами. Но осмелюсь предположить: во главу угла ставится способность автора мыслить «по-еврейски» на русском языке. Здесь важны оба компонента.

Мыслить по-еврейски – значит ломать умственные стереотипы, причем, не ради самой ломки (ломка идола – перевертыш служения идолу), а для того, чтобы попытаться увидеть «всё, как есть». И неважно, принесет это радость и самоупоение, либо горечь и самоуничтожение. Русский же язык – не просто один из сотен языков, на котором писали и будут писать евреи. Это язык сверх-муравейника, где высочайшие нравственные идеалы сочетались (и, похоже, продолжают сочетаться) с неслыханной тоталитарной практикой. Нечто оксюморонное. Взывающее к тому, чтобы во имя Истины (она под завалами) «развести» наконец практику и идеал. Вывести достоверную «формулу» человеческого бытия, обозначить его подлинные ценности, дезавуировать мнимые. Такая попытка едва ли может быть академической, она должна предприниматься не в отрыве от данного языка, а в его «полевых условиях», отображающих специфический менталитет сверх-муравейника, из которого нас вытряхнули. «Вы там не бывали» - вот наш аргумент для израильтян, пожимающих плечами при виде чужеродного русскоязычного издания в «их» стране.

Если бы у чапековских саламандр был свой высокоразвитый язык, исследователю пришлось бы погрузиться в него, чтобы узнать, что есть саламандры. А также выяснить, в чем саламандры отличаются от не-саламандр.

И задуматься: не принадлежит ли, вообще, эта планета издавна саламандрам? Здесь исследовательский пыл несопоставим с узко-национальными или конфессиональными интересами.

Сказанное, понятно, не стоит проецировать на отдельно выхваченный из журнала материал: прозаический текст, аналитическую статью, стихотворение.

По «гамбургскому счету», налицо масса несовершенных сочинений и провинциальных открытий Америки. Как, впрочем, в любом издании этого типа.

Но мне кажется, что в будущем (если оно наступит, что не очевидно), кто-то составит антологию из публикаций в этом журнале, и ее переведут на другие языки, в том числе на иврит, и внуки сегодняшних израильтян скажут: «Интересно и страстно мыслили наши деды». Только так, собственно, мы и окажемся их дедами, если говорить о духовной преемственности.

Большинство приобщающихся к культуре (через пятничные приложения к «Гаарец») сегодняшних израильтян, если и подозревают о нашем существовании, то рассматривают его как феномен заведомо «секторальный» и к магистральной культуре отношения не имеющий.

Как знать, может, оно и так. Но мы в это не верим. И продолжаем писать в «22», и радуемся, когда наши тексты принимаются к публикации.



1 Досл. «будет в порядке»; образуется (ивр.). Распространенное среди израильтян выражение.

* В русском переводе - Уфам (Пс. 88).

** Шилó – в традиционном русском переводе Библии – Силом.

*** Бейт-Эль – в традиционном русском переводе Библии – Вифиль.


2 Понятиями «религиозного чувства» и «религиозного инстинкта» нередко пользовался, например,

о. А. Мень, опиравшийся на свои фундаментальные познания в области богословия.

3 См. А.Б. Добрович. «До-сознательное и психопатология. Очерки расстройств душевной жизни». Израиль, «Кдумим», 2008.

4 Семантика языка иврит предполагает (в специфических контекстах) использование понятий «сын» или «дочь» не в значении родства, а в значении обладания или принадлежности. Так, выражение «квартира – дочь четырех комнат» означает жилище, обладающее четырьмя комнатами; выражение «сын человека» следует понимать, как принадлежность к роду человеческому, а не как указание на конкретное родство. Точно так же «сын Бога» в исходном (ивритоязычном) понимании означает не более, чем принадлежность к «верующим в Единого Бога». В переводе на греческий (и в профанной интерпретации) понятие «сын Божий» буквализируется: Иисуса объявляют сыном Бога-отца в прямом, т.е. генетическом смысле. Вслед за этой невольной или намеренной «ошибкой перевода» неизбежно возникает миф о «непорочном зачатии» - миф, категорически неприемлемый для иудея, с точки зрения которого «семя Божье», в лучшем случае, - лишь малоудачная метафора проникновения Божьей мысли в сознание человека. Нелепо представлять себе Абсолют, чье «тело» вырабатывает «семя» для женского лона. Своеобразный сильный ход христианства при такой подстановке понятий заключался в том, что, наряду с антропоморфной мужской фигурой Посланника Небес - Сыном Бога, перед верующими предстала еще и женская антропоморфная фигура божественного ранга: Матерь Бога-Христа. Эта акция может считаться выигрышной в плане овладения сознанием верующих, которым требуется приземленный миф с архетипическим набором сакральных персонажей. Но такой миф не имеет ни малейшего отношения к сущности проповедей Иисуса, изложенных в Евангелиях. Данная тема, как один из элементов целостного обновления библейской концепции, разработана В.А. Слуцким в его книгах «Азы достоверного смысла» («Кдумим», 2005) и «Третья определенность» («Кдумим», 2006). вероподобный тшим человеоподобный оми. ющего мира.


5 См. ссылку 3

6 Данная методология, предлагаемая В.А.Слуцким в упоминаемых книгах (см. ссылку 3), составляет «ядро» его мировоззренческой парадигмы.
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   33

Похожие:

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон об образовании
Федеральных законов от 13. 01. 96 n 12-фз, от 16. 11. 97 n 144-фз, от 20. 07. 2000 n 102-фз, от 13. 02. 2002 n 20-фз, от 25. 06....

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон взаимопомощи; Закон творчества; Закон защиты республики; Закон...
Республика – общешкольное государство, объединяющее ребят и взрослых на равных правах

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЭлективный интегрированный курс «образ человека действующего, в слове...
И выделение таких концептов культуры, как любовь, долг, зависть, эгоизм и альтруизм, честолюбие и тщеславие, основано на анкетировании...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconУрок географии в 7классе Географический квн по теме «Африка»
Вы не из трусливых, и Вас так просто не испугать, а потому приглашаю Вас на географический квн, посвящённый материку «Африка». Ведь...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconФедеральный закон о внесении изменений
Внести в Федеральный закон от 27 декабря 2002 года n 184-фз "О техническом регулировании" (Собрание законодательства Российской Федерации,...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconВ последнее время многие учителя обращаются к техноло­гии развития...
Учитывая пожелания наших читателей, мы печатаем статью добровольца программы ркмчп в Чешской Республике и Республике Армения преподавателя...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconСказка, окончание в слове
Его корень в слове снежинка, приставка в слове подъехал, суффикс в слове лесник, окончание в слове ученики.(Подснежники.)

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconМир растений
Анаграмма -это перестановка букв в слове или фразе, образующая другое слово ил» ' фразу. Например: «бар» «бра», «нос» «сон», «бриг»...

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconКонспект урока по географии 7 класса Тема : «Жаркая Африка»
Организовать работу обучающихся по обобщению знаний и способов деятельности при повторении темы «Африка»

Закон и загон 22 2001 2002 письмо политологу 34 образ мира, в слове явленный 36 2004 африка вольноопределящегося 42 на статью «кто мы» iconЗакон ответственности я не всесилен, но и не беспомощен Закон власти...
К47 «Дети: границы, границы» /Пер с англ.: И. Стариковская М.: «Триада», 2001, 320 с



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница