Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в




НазваниеМихаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в
страница3/6
Дата публикации15.01.2015
Размер0.97 Mb.
ТипДокументы
lit-yaz.ru > Литература > Документы
1   2   3   4   5   6

Маруся предлагала мне спать вместе с ней на полу – и мы спали. С ней жили пожилые родители и два взрослых брата со своими женами. Они встречали меня утром по-дружески, но без лишних разговоров. Ну о чем говорить с подругой дочери, да еще утром, когда все торопятся съесть порцию щей и выйти на работу?

Мы приходили ночью, когда все члены семьи спали, ложились спать в столовой, в свободной комнате.

У Марины было иначе. У нее в ночной ужин мы ели воблу, очень соленую, из продуктов, которые получали по карточкам, и вареную картошку в мундире. Спать мы ложились на двухспальную кровать, где уже спала ее младшая сестра Юля, приехавшая из белорусской деревни. И даже после приезда отца Марина продолжала приглашать меня к ним спать после вечерней смены. Мы также работали в ночную смену, самыми тяжелыми для работы были часы с 4 до 6 - в это время страшно хотелось заснуть. Всю неделю ночной смены я чувствовала себя больной. После ночной смены надо было торопиться на учебу. Учились также посменно, в зависимости от работы. В семье у Марины я чувствовала себя очень уютно. Все члены семьи относились ко мне очень сердечно. Они всегда радовались моему приходу. В деревне они жили по соседству с еврейской семьей и, по их рассказам, были как родные. Для них еврей – не чужой. Белоруссия – не Рязань.

Во время ночного обеда мы с Мариной беседовали о том, как изменится жизнь в ближайшем будущем, при социализме, построением которого, как мы верили, мы занимаемся, и ради этого терпим все трудности. Мечтали о квартире для каждой семьи с удобствами внутри дома, о домах с канализацией и водопроводом, а не как в деревянных домишках, где туалет – яма, куда выливают помои, - находится во дворе и его запахи проникают через окна в комнату. В таком доме жила Марина с семьей.

Второй темой наших совместных мечтаний был мой возврат домой; само собой понятно, с моей хорошей подругой Мариной, которая была для меня, как старшая сестра. Всех членов моей семьи она знала по фотографиям, которые я получала из дому, и по моим рассказам. Представляли себе, как мои родители, брат, сестры обрадуются знакомству, как примут ее в нашем доме. Я еще не освободилась от болезненной ностальгии, тоски, душевного упадка. Бывало, когда я получала фотографии из дома: стою около станка, эмульсия льется из трубочки на резцы для их охлаждения, и обливаюсь слезами. Особенно я плакала, когда получила фотографию семьи, а там на стене - моя фотография.

В день 20-летия я сфотографировалась и послала фото домой. Это было сделано специально для моих родителей, потому что на предыдущем снимке, который я послала, я выглядела очень печально, и Това написала, чтобы я больше таких фотографий не посылала, потому что мама плакала, когда получила ее. На семейной фотографии родители выглядят так, как будто у них кто-то умер. К этому снимку была приложен еще один – Якова, ему тогда было пять лет. Когда я попрощалась с ним, ему было три года. На фото я видела красивого мальчика, который растет без меня.

Я стояла у станка и обливалась горькими слезами. Марина и Маруся прекратили работу и подошли меня успокоить. Они сказали мне: придет время, ворота откроются, и ты вернешься к своей семье.

Бригадиром у нас был наладчик (квалифицированный рабочий, ответственный за правильную работу станков, который налаживает или переналаживает станки с одной задачи на другую) по имени Вася, Василий Карабанов. Он собирал бригаду, и голосованием решали, кому, с учетом его экономического и семейного положения и отношения к работе, полагается ордер, который получил бригадир. Вася происходил из семьи московских рабочих, Он был славным высоким парнем, относившимся к каждому из бригады с уважением и вниманием. Один раз я получила ордер на пару ботинок, потому что мне не во что было обуться. Я пришла в заводской магазин, но там был только 36 размер, а мне нужен 37. Я взяла то, что дают, а если бы не взяла, то потеряла бы ордер. Я не знала, что существует ярмарка, которую называют “толкучка” (ярмарка для использованных вещей). Там толпились, один с парой брюк, другой – с рубашкой, третий – с парой ботинок на плече, а по сторонам стояли продавцы с товаром, лежащим на земле под их ногами. Там, в выходной день я могла бы продать свои ботинки, и купить своего размера. Поскольку у меня не было представления о существовании этого рынка, я сумела натянуть эти ботинки и на них – галоши, и так я стояла около станка и работала. Эмульсия заливалась в галоши, и ноги промокали. Так я выходила на мороз и ехала около часа в холодном трамвае, руки и ноги замерзали. Я страдала до слез и не знала, что можно согреться, потерев руку об руку и потопав ногами. Михаил вспомнил, как один раз мы поехали вместе в театр, я одела эти ботинки, других у меня не было. Мои ноги нагрелись от сидения в теплом зале, кончилось представление и я не могла идти, пришлось снять ботинки, потому что ноги распухли. Мы смеялись, когда Михаил вспомнил в семейном кругу, как он привел меня домой без ботинок.

Теперь, когда выбрасывают обувь только потому, что она вышла из моды или надоела, это смешно. Но тогда было не смешно, а больно, и стоило многих душевных сил. В то время, когда народ жил в такой нужде – для представителей коммунистических партий, приезжавших на несколько лет в “КУТОВ” (коммунистический университет трудящихся Востока) и Университет народов Запада, где учились представители коммунистических партий Европы, все было в избытке.

За год-полтора до отъезда Симхи и Меира я успела побывать на большинстве опер и балетов Большого театра и на постановках Островского, Чехова, Горького в “Малом“. Посетила также идишский театр, находившийся в десяти минутах ходьбы от “КУТОВа” . Там я смотрела “Король Лир” и “Тевье-молочник” с Михоэлсом в главных ролях. Мне очень понравился Зускинд с его музыкальным, проникающим в душу голосом.

Симха и Меир вернулись домой, а я против своего желания осталась в силу сложившихся обстоятельств в холодной, чужой стране. Взрослые товарищи были не так внимательны ко мне, как мои друзья и подруги. Никто и не думал о том, что нужно зайти со мной в мастерскую, находившуюся в нескольких шагах от здания “КУТОВа“, и заказать, чтобы мне перешили пальто Меира. Только Марина позаботилась о том, чтобы мне пошили новое пальто. Она пошла со мной в мастерскую с тканью и шерстью, которые я купила, и помогла мне заказать пальто. На воротник мне денег не хватило, и Марина дала мне свой воротник. Взрослые товарищи, которых я тогда считала безупречными идеалистами, вели себя по отношению ко мне эгоистично. Я получала от них широкую улыбку, приветливость – и все.

Однажды пришла в “КУТОВ” Саля Харуди (она не вернулась из ГУЛАГа). Она работала на 1ГПЗ и жила в заводском доме, как большинство товарищей из Палестины. Мы стояли во дворе с группой товарищей, жителей “КУТОВа”; взрослые говорили с ней, а я стояла и слушала в стороне. Вдруг Саля посмотрела на меня и сказала удивленно: “Что с тобой, Лейчик, какое отчаяние в твоих глазах?” Все повернулись, посмотрели на меня и вернулись к прерванной беседе. В отличие от них, у моих новых подруг я нашла настоящую заботу и поддержку. А ведь в начале у нас не было даже общего языка. Однажды сказал мне Бен-Иегуда, отец Димы: “Почему ты выглядишь как прибитая, откуда у тебя появилось угнетенное чувство, пойми, рабочие и работницы, с которыми ты работаешь, люди деревенские, они далеки от твоего уровня. Что ты думаешь, они читали Эмиля Золя, Виктора Гюго, Ромена Ролана и других классиков, которых ты читала? Они даже не читали Льва Толстого. Ты должна ходить среди них с высоко поднятой головой”.

Бен-Иегуда и Саля были единственными из взрослых, близко знакомыми со мной еще с Палестины. Бен-Иегуда был назначен партией проводить диспуты и лекции в группах молодежи, С Салей я встречалась, как связистка Центрального комитета партии, члены которого скрывались в доме ее родителей. Бен-Иегуда видел меня в естественном окружении в Палестине, но он не понимал, что чувство подавленности свойственно каждому эмигранту, что быть, как он, студентом, не обремененным заботами о существовании среди людей из разных стран, это не то, что жить среди народа, когда все тебе незнакомо, чуждо, без знания языка, да еще в бедственном положении тех лет.

На заводе, в нашем цехе, часто бывали собрания после работы. Я начала понимать русский язык и всегда слушала с удивлением и воодушевлением речи агитаторов-коммунистов из рабочих и руководителей, которые верили всем сердцем, что они строят общество справедливости и экономического благополучия. Они призывали рабочих перевыполнять норму и закончить пятилетки за четыре года. Призывали рабочих жертвовать и жертвовать для будущего. Нам рисовали строящееся общество социализма и коммунизма в ярких красках. И так, как это произносилось с полной верой – это оказывало влияние. Рабочие и работницы выступали с различными практическими предложениями по улучшению машин и повышению производительности труда и качества продукции. Эти собрания продолжались допоздна.

Я также участвовала в собраниях по чистке партии. Существовал порядок в коммунистической партии еще до революции, что раз в несколько лет надо очищать партию от чуждых элементов. После революции это считалось еще более необходимым, поскольку партия была у власти, и разные люди проникли в нее для получения личной выгоды и привилегий в обществе. И вот прибыла в наш цех комиссия, назначенная Центральным Комитетом, и в ней старые партийцы с большим стажем, которые прошли тюрьмы в царское время, сосланные в Сибирь, участники революции 1905 года, Октябрьской революции и Гражданской войны. Я всегда интересовалась душой человека и его жизненным путем. Поэтому я сидела на этих собраниях, завороженная рассказами из жизни, которые я слушала с большим интересом. На эти собрания приглашались все рабочие цеха, включая беспартийных, чтобы высказать свои мнения о членах партии, которые будут вызваны комиссией. Собрания проходили в большом зале цеха. Зал всегда был переполнен. Члены комиссии сидели на сцене, около стола. В центре сидел председатель комиссии. У нас сидела пожилая женщина, серьезная, без улыбки на лице, справа и слева сидело по два человека с каждой стороны. Сначала все члены комиссии представились присутствующим. Каждый из них рассказывал, с какого года он член партии, о своей партийной работе до и после революции. Рассказы членов комиссии о жизни были захватывающими. Они были старыми большевиками, рассказывали об арестах, высылке в Сибирь, побегах за границу, об участии в боях на баррикадах 1905 года, в революции 1917 года и гражданской войне. После этого председатель комиссии вызывала на сцену по списку, лежащему перед ней, одного за другим коммунистов, которые рассказывали о себе: каждый рассказывал о своем происхождении, чем занимаются родители, свою автобиографию, что он делает сейчас и какова его общественная работа.

Члены комиссии задавали вопросы и к концу спрашивали присутствующих, есть ли у них вопросы к вызванному коммунисту о его работе, о его поведении и на глазах у всех решали: оставить ли этого коммуниста в партии или перевести в кандидаты, а то и в сочувствующие; записывать ему выговор в партийный билет или исключить из партии и тут же отобрать партбилет, который клался на стол перед комиссией, когда человек вызывался на сцену. Я слушала все это с большим интересом: были среди рабочих цеха коммунисты, прошедшие интересную жизнь. Иногда выяснялись факты о неправильном поведении. Были всякие рассказы о прошлом и настоящем. Рабочие выступали и рассказывали, что знали, о проверяемом человеке. Партия тогда пользовалась большим авторитетом у городских рабочих. Многие из заводских рабочих участвовали во всех революциях. Многие из них верили партии – это были 1933-1934 годы, до убийства Кирова, до массовых арестов. Случилось мне однажды выступить на таком собрании. На сцену был вызван один из мастеров нашего цеха. Он был молчаливым, очень серьезным и всегда печальным деревенским человеком лет сорока. Вдруг обнаружилось, что он скрыл свое происхождение: его родители - кулаки, выселенные со своей земли. И вот он стоит на сцене, перед комиссией и рабочей публикой и объясняет, что он с детских лет работал в деревне и в городе работал подмастерьем, и собственными силами достиг специальности мастера. Он рассказывает, что его родители были действительно зажиточными крестьянами, но это произошло потому, что семья была большая, и все работали в хозяйстве, а не за счет эксплуатации наемных рабочих. И вот уже поступило предложение исключить его из партии. Тут я пересилила свою застенчивость, попросила слово и выступила в его защиту. Я заявила, что он говорит правду, и я верю всему, что он рассказал. Он работал с детства в качестве наемного рабочего и не ответственен за своих родителей. Мы в своем цехе не видели ничего плохого в его поведении. Он никогда не приходит на работу пьяным, не слышали никогда, чтобы он ругался; он предан работе, не считается со временем. Он приходит на работу рано и уходит, только когда убедится, что все в порядке.

Мои слова повлияли. Комиссия вернула ему партийный билет, только записала выговор за то, что он скрыл свое происхождение. Назавтра, когда собрались, чтобы слушать продолжение "чистки", села возле меня молодая женщина, по виду - типичная еврейка, и говорит, что она – член партии, и сегодня вечером ее вызовут на комиссию. Она просила меня выступить и сказать о ней несколько хороших слов. Я не знала эту женщину, не знала ее имени, она не работала в нашем отделении. Я ей ответила, что я ее вообще не знаю. Она мне говорит: “Это неважно, что ты меня не знаешь, ты выступаешь красиво”. Я ей сказала, что только высказала свое мнение о человеке, которого я знаю по работе, а о ней мне нечего сказать. Я удивилась, что означает эта просьба? По своей наивности я не поняла, что она обращается ко мне, как к еврейке.

Общественная работа в цехе была, в основном, формальностью. Каждый работал по мере своих возможностей и привычек. Некоторых из прилежных рабочих объявляли победителями в социалистическом соревновании, которого, в сущности, не существовало вообще. Называли их ударниками, отличившимися в поднятии производительности. Через несколько лет их стали называть стахановцами по имени шахтера, отличившегося на донбасской шахте. Его именем стали называть всех передовиков в стране. Их ставили в пример, писали о них в газетах и прокламациях. Они получали всякого рода премии и поблажки, например, двухнедельные путевки в дом отдыха или месяц в санатории в Крыму и на Кавказе. Пребывание там было для них бесплатным, и там хорошо кормили, в особенности мясом и мясными изделиями. Поскольку экономическое положение большинства было плохим, пребывание там было настоящим праздником. Кроме отличного питания, хороших жилищных условий и великолепной обстановки (это были, в основном, поместья дворян, наследие царских времен), там были квалифицированные инструкторы, проводившие с отдыхающими большую часть времени. Они устраивали экскурсии по окрестностям, вечера пения и танцев. Я два раза была в доме отдыха. Первый раз получила путевку от завода, второй – от педагогического института, когда была студенткой. В санатории направлялись больные рабочие, страдающие хроническими заболеваниями. Чтобы получить направление, требовалось множество справок от врачей и больниц, и люди долго ждали очереди, чтобы попасть в нужный санаторий.

Я тоже.стояла в очередях по меньшей мере раз в месяц, чтобы получить норму мяса по карточкам и принести ее Сале и Мустафе. Я чувствовала себя обязанной им, поскольку жила у них около года после возвращения Симхи в Палестину. Получить в те времена койку в заводском общежитии было нелегко. Только с помощью комитета МОПРа я получила через несколько месяцев, место в комнате, где жило шесть девушек. У каждой была кровать с маленькой тумбочкой подле нее. Кровати стояли вдоль стен, а центр комнаты занимал большой стол со стульями. Одна из этих девушек - Анна Косарева, была старше меня на несколько лет. Я ее хорошо помню: мы работали в одном отделении, и она была одной из знакомых Марины. Она носила мужские рубашки и мужские ботинки, и делала себе мужскую стрижку. Марина рассказала мне, что подруга, которая ходит к Анне в общежитие, живет с ней, как жена с мужем. Анна была лесбиянкой. Тогда я еще понятия не имела об этом явлении. Однажды я проснулась ночью от зубной боли - это случилось первый раз в моей жизни. Боль была нестерпимой, я стонала и кричала. Анна Косарева встала с постели, зажгла сигарету, закурила и посыпала мне пепел в дырку зуба. Я сразу почувствовала облегчение, а она продолжала прикладывать мне пепел до тех пор, пока боль не прошла полностью.

Это был единственный раз в жизни, когда я вылечилась от зубной боли таким народным средством. Утром я пошла к зубному врачу, и он поставил мне первую пломбу.

В нашей комнате была еще одна девушка, Нина. Она выделялась особой красотой и агрессивным характером. Крепкая, среднего роста. сибирячка с монгольскими чертами лица и ярко-белой как фарфор кожей, она была “диктатором”. Я знала об этом только понаслышке, потому что работала и училась, не занимаясь приготовлением пищи и возвращаясь в общежитии только ночью. Она вела себя хорошо только по отношению ко мне и Анне, поскольку мы были городскими и самостоятельными – порывы злости случались, когда нас не было дома. Однажды я вернулась домой после ее нападения на самую молоденькую и слабенькую среди девчат. Была напряженная атмосфера, и Нина вышла из комнаты. Тогда Анна рассказала мне, что если бы она не вернулась домой вовремя молодая девушка была бы ранена или убита, потому что Нина напала на нее с ножом. Когда Нина вернулась в комнату, я заявила, что ее командованию в этой комнате пришле конец, и завтра, в обед, я пойду к секретарю парткома цеха и расскажу о ее поведении. Она, конечно, не поверила, что кто-то осмелится "донести" на нее. Она была членом компартии, отличным работником, и с ней считались в цехе. На следующий день я разговаривала с секретарем партии. Он был удивлен и сказал, что знает о сильном характере Нины, но не ожидал от нее такого дикого поведения. Он просил передать девушкам, чтобы они не боялись Нины, поскольку общежитие – это дом для каждой из них и всех вместе, и такие случаи не повторятся. Он сказал, что Нина – девушка понятливая, и предложил не отбирать у нее билет, если она больше не будет бушевать. По его словам, партия не оставит в своих рядах человека, позорящего ее своим поведением. Если она хочет быть членом партии, она должна служить примером; и только тот факт, что она – отличница в работе, ей не поможет

Я знала, что реакция партии будет именно такой. Это был 1934 год, еще до начала массовых арестов, до исключения и ареста порядочных людей, идеалистов, которые были еще членами партии. После этого случая Нина успокоилась и вообще не разговаривала ни с кем в комнате, кроме меня. Ко мне она привязалась. Через несколько месяцев руководство цеха выделило ей треть комнаты, как отличнице производства, поставили стену и получилась маленькая комнатка для двух кроватей. Она попросила меня стать ее соседкой по комнате в комнате. В этой комнате я жила с Ниной до замужества. С того времени началась дружба между нами и нашими семьями, продолжавшаяся и тогда, когда у нее родилась дочь Зоя, а спустя три месяца у меня сын Эрик. Она вышла замуж за рабочего по имени Сергей. Он был деревенским парнем, новичком в городе. Они получили маленькую комнату в новом заводском доме. Хотя там было всего 10 квадратных метров, и комната была в общей квартире – это было большим счастьем для молодоженов. Сергей по характеру был прямой противоположностью Нине и отличался мягкостью и добродушием. Он очень страдал от тяжелого характера Нины и обращался ко мне с жалобами на нее, поскольку я была единственным человеком, имевшим на нее влияние. Нина была умница, честная и прямая, не мелочная, очень серьезная, и всегда словно с камнем на сердце. Она не могла управлять своим властным и резким характером. Ее родителей уже не было в живых, а старшая сестра находилась в тюрьме за шпионаж. Нина рассказала мне по секрету, что ее сестра с мужем жили много лет в Китае, а когда они вернулись, их арестовали за шпионаж. Она не верила, что ее сестра могла изменить родине, но была довольна, что ее фамилия была другой, по мужу, и не поддерживала никакой связи с ними. Хотя сестра ушла из дома, когда Нина была еще маленькой девочкой, она была единственной из живых родственников, чьи, фотографии, присланные из Китая хранились в Нинином альбоме.

В начале войны мы эвакуировались в Сибирь с подшипниковым заводом, на котором работал Михаил. Сергея мобилизовали на фронт. Перед самой войной мы успели вместе с ними отпраздновать дни рождения их дочки Зои и нашего сына Эрика. Эрик получил от них в подарок игрушечную машину – красную, блестящую, на которой он учился разбирать игрушки. В Томске мы получили от Сергея письмо с фронта. Он писал нам, что Нина присылает ему письма, полные любви и заботы, и в своих письмах она не похожа на ту Нину, которая была дома. Когда мы вернулись после войны, мы посетили Нину.

Она жила в той же маленькой заводской комнате с двумя детьми: Зоей и Сережей, сыном от второго брака, названным так в честь Сергея, который погиб на фронте. Второй Нинин муж был евреем, и у сын тоже были типичные еврейские черты лица. Больше всех от Нининого тяжелого характера страдала Зоя – об этом рассказали нам соседи, еврейский муж Нины и сама Зоя. Когда через несколько лет мы с Михаилом пришли к ней домой, чтобы узнать, как сложилась ее дальнейшая судьба, выяснилось, что Нина умерла вдруг, незадолго до нашего прихода, из-за неправильного диагноза, во время операции. Ей было 30 лет. Я очень жалела, что опоздала с посещением. Очень тосковал по маме и не мог успокоиться ее шестилетний сын Сережа.

Вернемся к рассказу о заводской жизни. Рабочим, болеющим хроническими болезнями, иногда выделяли путевки в санатории. Когда кто-нибудь возвращался с отдыха, рабочие окружали его с восклицаниями: “Как загорел! Как поправился!“ и с вопросом: “Сколько прибавил? “Есть досыта и прибавить в весе было стремлением каждого, уезжавшего в дом отдыха или в санаторий. Рабочие все были бледные, потому что работали иногда по 14 часов в сутки без перерыва, чтобы выполнить пятилетку и план цеха в сроки и в объемах, принятых на общем собрании цеха. Это всегда было больше 100%. Механический цех, где я работала, находился в большом зале, длинном и высоком, со стеклянной крышей. В цехе было несколько отделов. Я работала в отделе, где обрабатывали все детали коробки скоростей. В каждом отделе была группа контроля и все законченные детали осматривали контролеры. Они также проверяли детали в процессе работы, подходили и мерили одну или две детали, чтобы удостовериться, все ли в порядке, все ли станки налажены, и нет ли какого брака.

Шум станков, пыль от обработки чугунных отливок, эмульсия на содовой основе для охлаждения стальных деталей во время обработки, скудное питание – все это плохо отражалось на здоровье рабочих. Рабочие приезжали со всех концов города в переполненных промерзших трамваях Станки стояли рядами. Подсобные рабочие ходили с тачками и собирали металлическую стружку возле станков.

Через ворота в наружной стене прибывали из металлургического цеха большие тележки, нагруженные деталями, предназначенными для обработки в нашем цехе, и выходили уже с обработанными деталями – их везли в цех сборки, к конвейеру. Тележки возили, в основном, женщины, одетые в тулупы и в зимние шапки-ушанки. Мой станок стоял недалеко от ворот, и зимой я часто простужалась. Поскольку простуды мои проходят без высокой температуры, зимой я нередко работала больной, с кашлем и насморком. Бюллетень по болезни можно было получить, только если температура поднималась выше 37.2 градуса, насколько я помню. Были специалисты по подъему температуры в термометре, поэтому врачи подозревали каждого. Однажды я пришла к врачу с температурой 39 градусов. У меня не было ни насморка, ни кашля и горло у меня не болело. Врач меня спросила раздраженно: “Что случилось с термометром?” Когда она убедилась в правдивости моей высокой температуры, она проверила меня основательно и обнаружила, что у меня растет зуб мудрости. Тогда она изменила свое отношение ко мне и дала бюллетень. Рабочие тогда получали 100% оплаты за дни болезни, и некоторые хотели отдохнуть несколько дней.

В то время я продолжала еще жить в комнате Сали и Бен-Иегуды, но большинство дней недели я ночевала у подруг. В те годы пятница была сделана выходным днем, перешли на пятидневку и семичасовой рабочий день. Числа 6, 12, 18, 24 и 30 каждого месяца были днями отдыха. Но, когда некому было подменить, работали 14 часов в день. Это была борьба против религии: воскресенье – святой для христиан день, перестал быть днем отдыха, а кроме того народу показывали “достижения” диктатуры пролетариата - уменьшили часы работы. Мне кажется, что этот порядок - пять рабочих дней в неделю – продолжался до начала войны. В действительности, все было иначе. После работы, бывали поездки в колхоз или совхоз для помощи в полевых работах. Иногда это происходило в выходной день. Помнится, однажды на такой работе я расплакалась. Приехали на место, и нас отвели в картофельное поле полоть сорняки. Работали тяжело - поле было очень запущенное. Мы пололи до обеда, затем нас повели в столовую и дали каждому миску жидкого супа. Вдруг столовая наполнилась стариками и детьми. Они подходили к нашим столам и просили хлеб, который мы привезли из города. Они рассказали, что у них нет хлеба, и кончилась картошка. Дети протягивали руки и просили хлеба. Мы отдали им все, что привезли, и посадили за стол вместо себя. Были среди нас женщины, которые на обратном пути всю дорогу плакали, и говорили тихо между собой: "что большевики сделали с народом".

Я начала учиться на рабфаке (факультет для рабочих, вечерняя средняя школа с четырехлетнимним обучением). Приняли меня сразу на второй курс. Учились в две смены: утренняя и вечерняя. Когда работала вечером или ночью (с 12 ночи до 8 утра) училась утром, а когда днем – училась вечером. На рабфаке я подружилась с двумя однокурсницами. Одну звали Маруся Трофимова – высокая, широкоплечая, красивая, со светлыми волосами, голубоглазая, с симметричными чертами лица. У нее были проблемы со слухом, в результате осложнения после простуды. Добрая, спокойная и скромная, она очень ценила нашу дружбу, провожала меня иногда домой, в общежитие, чтобы подольше быть вместе и беседовать. Ее семейство приехало с Украины к старшему брату, который хорошо устроился на заводе, недалеко от нас, и устроил Марусю и родителей в отдельную, благоустроенную по моим тогдашним понятиям квартиру. Плохой слух мешал ей учиться. Спустя короткое время Маруся Трофимова вышла замуж и, к сожалению, оставила учебу. Когда мы вернулись в Москву после войны, мы приходили к ней домой. У нее уже были дети, она рассказала, что плохой слух мешает семейной жизни – это раздражает ее мужа.

Место Маруси около меня в классе заняла Юдит Цемель. Мы подружились. Она родилась в Москве. Ее семья жила в Москве еще при царе. Отец был аптекарем, и благодаря его специальности семье разрешили жить в Москве, хотя закон, запрещал евреям проживание в Москве и Петербурге. Мама Юлии (так называли Юдит), была когда-то учительницей иврита. Возможно, она преподавала в Литве, откуда происходила их семья. Она меня поразила своим сефардским произношением, сказав несколько предложений с чисто Тель-Авивским акцентом. То, что она была еврейкой, не имело для меня никакого значения. В семье и партии меня учили, что национальность человека не имеет значения. Не только в сознании, но и подсознательно все люди были равны в моих глазах. Дружба с Юдит Цемель продолжалась десятки лет. Она работала на нашем заводе, но в другом цехе – служащей. Мы познакомились на учебе. Ее семья жила в трехкомнатной квартире, в старом доме на Таганке. Кухня и туалеты были общими с еще одной квартиранткой, занимавшей четвертую комнату. До революции семье Цемель принадлежал весь дом.

Юдит была младшей дочерью, у нее была сестра, которая окончила финансовый институт и уже работала. Один брат учился в художественной академии, но не окончил его и перешел работать художником в цирк. Старший брат отличался по характеру и наружности от других членов семьи: он был шофером. Цемели были люди серьезные, закрытые. Старший брат был веселым парнем, жизнелюбом с улыбкой в глазах и чувством юмора. Годами я приставала к Юдит с вопросами об ее старшем брате: “Откуда твоя мама взяла старшего брата? Была ли твоя мама замужем дважды?” Юдит только сказала, что папа не любил старшего брата и, бывало, наказывал его за нежелание учиться. Она не знала, что его подобрали младенцем. Биологическая мать положила его около двери детского дома, где работала Юлина мама. В записке, которая была при ребенке, было написано его еврейское имя. Госпожа Цемель была замужем уже несколько лет, но у нее не было детей, и она усыновила младенца. После этого у нее родилось еще трое детей, и самой младшей была Юдит. Только когда Советский Союз захватил прибалтийские страны, оттуда приехала тетя Юлиного мужа и при встрече спросила, как поживает найденыш. Тогда Юдит узнала, что Яша (так звали парня) - не ее биологический брат. Лишь после войны, когда в беседе с Юдит я усомнилась в том, что Яша сын ее отца, она поделилась со мной секретом, который ее муж узнал от своей тети. Жена Яши, русская, учительница английского языка, дала мне несколько уроков по правилам чтения и пожаловалась, что отец Яши почему-то не любит своего сына, но покойная мама его очень любила и всегда защищала, когда отец его наказывал.

Из-за того, что я была оторвана от своей семьи, семьи моих подруг были для меня как родные. В период моей работы на заводе это была Марина и ее семья, в период учебы на рабфаке - Юля и ее семья, в период учебы в педагогическом институте – Сима Берестинская-Дворин и ее семья. О Симе я напишу попозже. Перед выездом из Советского Союза я позвонила, чтобы попрощаться с братом Юдит. Яши не было дома. Прощаясь со средним братом Александром, я сказала, что по-моему мнению, нужно рассказать Яше о его усыновлении. Александр ответил, что это неправильно: он - его старший брат, и все тут. И отца уже не было в живых. Я упоминаю об этом, поскольку много лет была дружна с этой семьей. Связь с подругами и их семьями заполняла душевную пустоту, образовавшуюся из-за отрыва от моей семьи.

Я работала и училась. Положение в Советском Союзе в то время было очень тяжелым. На Украине дошло до людоедства. Но на заводе нам давали талоны на обед.

В столовой на обед давали: на первое – борщ или щи, на второе две мясные котлеты с гарниром, картошкой или кашей; на третье – кисель и ко всему этому один кусок черного хлеба. Это была моя единственная еда за весь день, а кроме того был только хлеб по хлебной карточке. Продовольственные карточки, кроме мясных, я отдавала Марине. Это был период развития тяжелой промышленности и коллективизации, отлучения крестьян от земли и высылки всех богатых, т.е. прилежно работающих, в Сибирь. И это был период организации колхозов и совхозов, где крестьяне работали за зарплату. При каждом заводе был свой магазин для продовольствия, одежды, обуви и хозяйственных принадлежностей. На продовольственных карточках стояла печать этих магазинов, ни в каком другом месте нельзя было ничего купить. Я входила в магазин и, видя очередь за мясом, сахаром, маслом, селедкой, чувствовала, что не могу стоять в этих очередях за продуктами. Я покупала только хлеб для себя и свою месячную порцию мяса для Сали и Бен-Иегуды, а остальные карточки отдавала Марине, так как у нее отец приехал из Белоруссии и проводил все время в очередях. Она и ее сестра не учились, и у них тоже было время после дневной или ночной смены стоять в очередях. В центральном учебном корпусе завода был буфет, где можно было купить бутерброд или салат с тонким до прозрачности кусочком хлеба. Все те годы я была голодна. Во время уроков забывалось чувство голода, тоска по родным, тревога о маленьких: Саре, Бат-Ами и Якове, оставшихся без присмотра, потому что Това вышла замуж, а меня выслали из страны. Я вспоминала десятилетнюю Сару, грустную и озабоченную, и думала: как же я не выяснила причину ее грусти? Когда я приехала туристкой в Израиль в 1956 году, то спросила Сару об этом, и выяснилось, что мамы не было дома с утра до вечера. И что с Мирьям: почему она такая серьезная? Я пробовала в свое время выяснить, но мне не удалось: она не была готова открыть, что ее тревожит.

Вернемся к 30-годам в Москве. Когда я выходила из дверей учебного комбината, как он тогда назывался, просыпались в моем сердце тоска по дому, безысходное страдание и чувство ностальгии. Я думаю, что люди, проходящие через это, не имея той поддержки окружающих, которой я удостоилась, кончают собой. Я, со своей врожденной склонностью к полноте, была в то время “кожа да кости”. От слез у меня остались морщины под глазами. Я сфотографировалась с Юлей и послала фотографию домой. Това написала мне, чтобы я больше не присылала таких фотографий, потому что мама проплакала всю ночь, какая я худая и какие у меня грустные глаза. Однажды у меня опух палец, и я зашла к медсестре нашего отделения. Сестра мне сделала перевязку, посмотрела мне в глаза и спросила: “Что с тобой? Отчего такое отчаяние в твоих глазах? Просто “мертвые” глаза. Никогда не видела, чтобы девушка в твоем возрасте имела такой вид!” Что я ей могла объяснить? Не было у меня ни сил, ни желания жить. Марина Шиленок брала меня раз в неделю в заводскую баню и купала: мыла голову и тело, брала меня со скамейки под душ, полоскала и вытирала меня. Однажды взрослая женщина, сидевшая напротив, посмотрела на меня и удивилась: “Откуда столько морщин на лице молодой девушки, и почему она так печальна?” Марина ответила ей: “Если бы ты знала, сколько пережила эта девушка, ты бы поняла, откуда эти морщины”.

Дружба Марины и Маруси спасла меня. Из-за ностальгии я, в буквальном смысле этого слова, была на краю пропасти Их сочувствие, сердечность, щедрость и поддержка дали мне силы продолжить жить. Я, со своей стороны, старалась помочь семье Марины чем могла. Я отдала им рубашки и свитера которые оставили мне Меир и Симха. Проблема одежды была очень остра: платье, брюки, ботинки, пальто – все можно было купить только в заводском магазине по ордерам. Когда поступал в бригаду ордер на платье, рубашку, ботинки, устраивали собрание 10-15 человек, и решали, кому дать ордер. Если бригадир решал по своему разумению, поднимался большой шум. Каждый доказывал, что он лучше работает или более нуждается. Благодаря Марине Шиленок и Марусе Клейменовой, широте и теплу их сердец, их отзывчивости я сумела выйти из этого страшного состояния. Благодаря добросердечному человеческому отношению всех окружавших меня на работе и в учебе я смогла излечиться от своей болезни – ностальгии и принять участие в текущей жизни. Своими силами я бы не сумела выбраться из этого страшного состояния. Очень внимательно относился ко мне мастер Никаноров, пожилой интеллигентный человек. Ведь это он предостерег меня не выходить в галошах на демонстрацию по поводу похорон Кирова. От Марины и ее подруги, которые были членами партии, я узнала, что Никанорова исключили из партии, как “врага народа”. Его и мастера Марининой бригады Орлова арестовали во время репрессий. От Марины и ее подруги Лазутиной, которые были членами партии, требовали письменного свидетельства, что Никаноров и Орлов выступали против линии партии. Секретарь парткома несколько раз обращался к ним с этим требованием. Но они решили между собой, что никогда не будут свидетельствовать против честных людей, даже под угрозой ареста. В конце концов их оставили в покое. В России говорят: "Мир не без добрых людей". И они меня спасли. Но всю жизнь я ощущала себя не принадлежащей этому миру, иной и чужой, и в местной еврейской среде у меня было то же самое ощущение.

Несмотря на тяжелые будни, я продолжала учиться на рабфаке. На последнем курсе я прекратила работу на заводе и перешла на ежедневную учебу с мизерной стипендией. Было сложно уволиться с работы на заводе, но власти заботились о подготовке специалистов. Поэтому по всей стране вышел указ об освобождении от работы на производстве тех рабочих и служащих, которые должны перейти на последний курс и получить среднее образование для продолжения обучения и получения высшего. Всю нашу стипендию и талоны на питание мы передавали в столовую для получения трехразового питания: завтрак, обед и ужин. Называли это – рацион для студентов. В течении всего последнего года на рабфаке я питалась три раза в день в центральной столовой завода, которая располагалась вне ворот завода в административном корпусе. Меню было постоянное: к обеду - борщ или щи из квашеной капусты (щи суточные), очень кислые; на второе – мясная котлета, в которой было больше хлеба, чем мяса, с картофельным пюре и на третье – кисель. Утром на завтрак и на ужин нам давали тефтели из сои, политые киселем, а на третье – сладкий чай с куском черного хлеба. Весь год мы ели одну и ту же еду. Мы - это только те студенты, которые вынуждены были присоединиться к рациону. Иначе невозможно было существовать на эту стипендию. И, конечно, не было времени стоять в очередях и варить в условиях рабочего общежития на керосинке или примусе, как это делали мои соседки в комнате. Те студенты, которые жили дома, как мои подруги Юля Цемель и Маруся Трофимова, не нуждались в рационе. От этого рациона я болела, не знаю какой болезнью, потому что не ходила к врачам, и страдала от сильных болей в животе. Я тогда жила в Кожухове. Боли случались, главным образом, по вечерам, по дороге из столовой домой. Я сгибалась от боли, но, к счастью, фонари часто не горели, я торопилась и входила в коридор общежития в маленькую комнату, где жила с Ниной, ложилась на живот и лежала, пока боль не утихала. В ванной комнате был ряд умывальников (душевых не было), а баня находилась вне завода. В углу стоял самовар с кипящей водой. Эта горячая вода была моим единственным лекарством от боли в животе. В 1935 году отменили талоны на питание, и можно было купить на стипендию белый хлеб, масло и сахар. Я начала пить чай с сахаром или с конфетами, круглыми, без обертки, начиненными вареньем, и есть хлеб с маслом – это стало моим основным питанием, и боли прошли.

Летом 1936 года я получила аттестат зрелости, приравненный к 10-классному образованию. Это был первый год, когда Советская власть ввела экзамены для поступления в институт, для получения высшего образования.

До этого принимали на учебу в высшее учебное заведение по социальному происхождению, только из пролетарского класса рабочих, крестьян и служащих. Даже с начальным образованием в четыре класса можно было поступить учиться на инженера или учителя. Поскольку безграмотность руководства во всех отраслях хозяйства стала бросаться в глаза, установили экзамены во все высшие учебные заведения, включая университет. Мы обязаны были сдавать экзамены по всем предметам. Первый экзамен был по русскому языку – написать сочинение на заданную тему. Можно было выбрать одну из трех тем, написанных на доске. Хотя я была в России всего пять лет, а, когда приехала, знала только азбуку, которой учила меня Юдит в тюрьме Бейт-Лехема, и предложение “Я хочу кушать”, которому меня научила Яэль Лифшиц в тюрьме Яффо, я прошла экзамен успешно. Начались устные экзамены. Около длинного стола сидела экзаменационная комиссия. Экзаменатор, пожилой человек, как мне показалось, старый професор, возле которого лежало мое сочинение с отметкой 3, спросил, почему у меня такой странный стиль, как будто написано не совсем по-русски. Я объяснила, что приехала в Россию меньше пяти лет назад. Тогда он мне зачитал несколько “трудных” слов по-русски. Я их написала на доске, и экзамен закончился словами: “Если ты смогла за столь краткий срок так хорошо выучить такой трудный язык как русский, ты сможешь стать учительницей через четыре года”. Это было хорошее напутствие. Я выучила язык благодаря чтению литературы. В Яффской тюрьме Яэль Лифшиц рассказала мне содержание романа Фурманова “Чапаев” – про героя гражданской войны. Научившись говорить по-русски, я достала этот роман и начала читать его, но после первой же страницы бросила. Несколько раз я пробовала вернуться к нему, но напрасно. На рабфаке мы учили литературу по программе средней школы. Тогда я начала читать в оригинале классику, которая уже была мне знакома в переводе на иврит: Толстого, Достоевского, Тургенева и других. Книги Горького я тоже успела прочесть на иврите. Произведения Пушкина и Лермонтова еще не были переведены на иврит. Вообще, поэзия не была близка мне по духу, пока я не открыла для себя чудесную лирику Пушкина и Лермонтова. В чтении я нашла выход из своего состояния подавленности, тоски и одиночества. Ни дня не проходило без чтения. В программу обучения были включены Грибоедов, Гончаров, Чехов, Островский, Герцен, Чернышевский , Некрасов и часть западных классиков, таких как Ромен Роллан и Бальзак.

У меня было время для чтения. Следующее поколение после нас учило классиков по хрестоматии. Кто-то из них сказал мне потом, что жаль терять время на книги, рисующие жизнь бездельников, которых купают и одевают, а они лишь копаются в себе и своих чувствах. По-видимому, в наше время еще не было хрестоматии. Мы читали книги в подлиннике, и учили нас преподаватели, любившие хорошую книгу. Само собой разумеется, в средней школе изучались произведения советских писателей Горького, Шолохова, Фадеева и Маяковского. Ведь телевидения тогда не было, и передачи по радио начинались и заканчивались богом на земле - Сталиным (не то, чтобы у меня тогда была какая-то критика по этому поводу – она пришла позже). Пока одни мои подруги по общежитию варили щи и кашу на керосинке, а другие - устраивали встречи с кавалерами и, на мой взгляд, теряли понапрасну вечера и свободные дни, я предпочитала съесть свой рацион, а позднее пить сладкий чай с хлебом и маслом и читать. На экзамен по русскому языку я пришла со знаниями выпускника средней школы. Тех, кто не выдерживал этот экзамен, не допускали к дальнейшим экзаменам.

Здесь я добавлю два момента из истории моей учебы на рабфаке, продолжавшейся всего два года, так как меня зачислили сразу на третий курс. Было у нас два учителя по литературе в звании профессора: один из них, по фамилии Яхонтов, преподавал у нас только на третьем курсе, поскольку не мог преподавать в высшей школе из-за преклонного возраста. Он был маленького роста, улыбчивый, терпеливый, либеральный и очень вежливый. В перерывах он не успевал добраться до учительской, так как ему всегда казалось, что он забыл что-либо на столе. Он возвращался из коридора в класс и спрашивал у кого-нибудь из учеников, остававшихся в классе во время перерыва: “Товарищ Иванов, посмотрите, пожалуйста, не забыл ли я ручку на столе?” Иванов вставал со своего места, подходил к столу и говорил ему: “Нет, профессор Яхонтов, на столе ничего нет”. Он выходил и тут же возвращался искать классный журнал или что-нибудь еще. Его уроки были интересными, и мы очень уважали его. Когда мы изучали произведения Максима Горького, он принес нам фотографии литературного кружка в Нижнем Новгороде и показал себя рядом с Горьким, когда они были молодыми членами этого кружка.

Однажды он принес нам наши сочинения после проверки и сказал: “Сочинение товарища Трахтман – самое интересное по содержанию, но по стилю оно напоминает дословный перевод с другого языка”. По своей тактичности, он не спросил, чем это вызвано, но посоветовал мне писать короткими предложениями и пользоваться только теми словами и выражениями, которые я твердо выучила, и уверена в их правильности . Он сказал, что с чтением русской литературы мой язык обогатится, и со временем я сумею выражать свои мысли по-русски так же свободно, как на родном языке.

Последний год, год окончания рабфака, учил нас литературе профессор Покровский. С ним у меня вышел конфуз. Он вызвал меня к доске. В предложении, которое он продиктовал, было слово Наполеон. Я написала "Найпойлейон" с лишними буквами. Он не был обходительным и деликатным, как Яхонтов, Он был человеком озлобленным. Он был моложе Яхонтова, но по слухам ему не разрешали преподавать в институте из-за взглядов или социального происхождения. У него была дочь моего возраста. Когда мы с Юлией пришли рассказать ему, что выдержали экзамен по русскому языку в педагогический институт и нам разрешили приступить к другим экзаменам, он не был рад этому и удивлялся, что мы прошли экзамен, а его дочь не сумела, и ему пришлось послать ее в Ленинград. Там экзамены был позже.

Вернемся к доске с "Найпойлейоном". Увидев количество ошибок в этом слове, он спросил: "Как ты, городская, интеллигентная девушка, сумела сделать столько ошибок в слове "Наполеон"? Пришлось ответить, что я учу русский язык всего четыре года. "О, если ты четыре года назад писала справа налево, тогда тебе можно простить такое написание слова "Наполеон", - сказал он. Вряд ли кто-либо, кроме Юлии и еще одного еврейского студента понял, что такое писать справа налево, но для меня это был конфуз: я не хотела, чтобы товарищи в группе считали, что я чем-то отличаюсь от них. Большинство учеников происходило из рабочих, приехавших на завод из деревни, лишь немногие были горожанами.

Однажды мы всем курсом пошли в парк Горького. Это большой, красивый и очень интересный парк. Когда я приехала в Москву, один из палестинских товарищей Янкеле Гозлан (разбойник), муж Ани Сукеник, тоже работавший на автомобильном заводе "АМО", специально поехал показать мне одно из чудес Москвы - катание на льду вечером в парке Горького. (Этого молчаливого парня, прозванного в Палестине "разбойником" за блестящие глаза, арестовали, и он никогда не вернулся. Он оставил после себя жену Анну с дочкой, которые вернулись в Израиль и живут там уже больше двадцати лет). Передо мной открылся чудесный вид, какого я в жизни не видела. На большой ярко освещенной площадке, покрытой льдом, радостно и ловко скользили на большой скорости юноши и девушки, одетые в спортивные костюмы всех цветов радуги. Среди них выделялась одна взрослая пара; они скользили не торопясь и беседуя между собой. Одежда, видимо, сохранялась в семьях и переходила от родителей к детям. Во всяком случае, в магазинах такой не было.

Мы с однокурсниками пошли на каток днем. Взяли напрокат коньки в раздевалке, одели их и вышли на лед. Некоторые привезли коньки из дома. Мои близкие подруги знали, что я никогда не каталась на коньках, но я не знала, что этому надо учиться, и делала как все. Вдруг одна из девчат вскрикнула: "Смотрите, как Лена катается, она же никогда не каталась!" Тут я испугалась, поспешила сесть на скамейку, стоявшую в конце дорожки и больше не выходила на лед. Увидев, что я сижу в стороне, ко мне подошли два парня с нашего курса, повели меня на лед, взяли за руки, показали, как согнуть колени, как держать тело; и мы втроем покатились по длинной дорожке. Трудно описать, как это было прекрасно. Я чувствовала, какое удовольствие для людей - заниматься этим видом спорта. Это было так, как будто у меня выросли крылья, и я лечу. Само собой разумеется, у меня не было условий для нормальной жизни молодой девушки. Это был только мимолетный взгляд на другой образ жизни, который существовал и в те тяжелые годы. Но не для такой одинокой девушки как я, оторванной от мира, казавшегося мне странным и чужим.

Лето перед экзаменами в педагогический институт я провела в украинской деревне, в которой работал Бен-Иегуда как представитель коммунистической партии на МТС. Это была централизованная станция для обслуживания колхозов всего района. Когда Саля уходила в летний отпуск, она предложила мне поехать вместе с Димой, который был тогда двухлетним ребенком, и провести лето вместе в деревне у Мустафы (кличка Бен-Иегуды в КУТОВе, этим именем его звали для конспирации, и мы тоже привыкли). Я согласилась.

С Юлей мы договорились, что я вернусь за месяц до экзаменов, и мы вместе подготовимся к ним. Деревенский воздух и нормальное питание поправили на мое здоровье. В деревне я записалась в библиотеку. Библиотекарша была из Умани, а других читателей я в библиотеке не встречала. В дневные часы мы были там одни, и в одно из моих посещений она рассказала мне о большом голоде на Украине и людоедстве в Умани. Я вспомнила о еврейской женщине, которая устроилась уборщицей в наш цех. Вид у нее был - "кожа да кости". Я спросила, почему она не идет работать к станку? Она ответила, что раз ее взяли на работу в таком изможденном состоянии, она так счастлива, что готова работать на любой работе и уже получила карточки на хлеб и еще получит карточки на другие продукты питания. Она мне рассказала жуткую историю о голоде на Украине и о том, как ей удалось из последних сил протиснуться внутрь эшелона, едущего на север, и, в конце концов, прибыть в Москву. Я такие рассказы выбрасывала из головы, относя их к местным трудностям на пути построения социализма, общества экономического процветания и социальной справедливости. Насколько я верила, настолько была слепа.

Я вернулась в Москву, и мы с Юлей начали готовиться к экзаменам. Занимались у них в квартире. Мы были там одни, так как ее родители выехали в отпуск на дачу, которую они снимали из-за плохого здоровья матери, несмотря на то, что их экономическое положение было не слишком хорошим. Жили на стипендию, выданную мне за два летних месяца по окончании курса. После сдачи экзамена по русскому языку мы экзаменовались по всем предметам. В особенности старательно я учила химию, потому что это был единственный предмет, который я не любила, и по которому у меня была оценка 3 (посредственно). В институте на экзамене по химии я получила 4, мои усилия были не напрасны, я боялась, что провалюсь из-за химии. Понятно, что я забыла все: кроме "H2O" не помню ничего. Мы обе прошли все экзамены. Я поступила на исторический факультет, а Юля – на физико-математический. Через несколько лет положение изменилось, и на исторический факультет стали сдавать только общественные предметы. Но в 1936 году мы экзаменовались по всем предметам средней школы, и по своим оценкам я могла поступить на физмат. Об этом я пожалела 20 лет спустя.

Летом 1936 года, за несколько месяцев до чисток и массовых арестов, я не могла знать, что история – идеологический предмет и придет время, когда учителю-еврею будет сложно устроиться преподавателем истории. Только в 1954 году, когда я с большим трудом уволилась с поста заведующей детским садом, надеясь преподавать историю, я узнала, что дорога передо мной закрыта, поскольку я – еврейка, и еврейка беспартийная. Инспектор детских садов, выступавшая против моего увольнения, сказала, что у меня нет никаких шансов преподавать историю, но не объяснила, по какой причине. Я поняла, что она очень сердится, что я оставляю проблематичный детский сад, в котором большинство составляли дети из неполных семей, живущих в общежитии завода, по десять семей в одном большом зале. Она очень ценила мою работу и сейчас была вынуждена искать подходящую кандидатуру на мое место. Другой учительнице, окончившей исторический факультет вместе со мной, объяснили, что ее не берут преподавать историю поскольку она – еврейка. Она взяла на несколько месяцев отпуск по уходу за больным мужем, а когда вернулась, работы для нее уже не было. Она не могла понять, что случилось. Она – учительница со стажем, все ее уважали, ее очень любили ученики, ушла в отпуск с разрешения руководства, - и вдруг ее отказываются принимать обратно. В учительской некоторые учителя потихоньку объясняли это ее еврейским происхождением. Тогда она пошла к секретарю компартии Москвы и рассказала ему, как беспартийные учителя говорят ей, старому члену партии (это была Рая,одна из самых старших студенток на курсе, вернувшаяся со своим мужем, советским дипломатом, из Китая), что ее не возьмут преподавать историю из-за ее еврейства. Секретарь компартии ответил, что она как старый член партии должна понять и поддерживать эту политику партии, поскольку процент евреев среди населения российской республики мал по сравнению с процентом евреев, занятых на руководящих должностях в различных областях хозяйства страны, включая преподавателей истории, и это положение необходимо исправить.

В 1936 году мы не были способны думать таким образом. Мы не обращали внимания, насколько высок процент евреев на нашем курсе. Мы это заметили только на встрече нашего курса, состоявшейся 24 года спустя.

Итак, мы с Юлей были приняты в институт. До учебы оставалось две недели. Деньги из моей стипендии кончились, а новую стипендию я получу только через две недели. Что делать? Правда, Юля могла поехать к своим родителям на дачу и пригласила меня поехать с ней, но я отказалась. Я ни в коем случае не хотела объедать людей, живущих так стесненно, как они, а Юля не могла оставить меня одну голодать в городе, после того как мы обе жили на мою стипендию. Эта ситуация омрачала нашу радость после успешной сдачи экзаменов. Тогда я вспомнила, что у меня есть правительственные облигации (о них я расскажу дальше). Были неоднократно тиражи. Мы решили пойти в ближайшую сберегательную кассу и проверить, не выиграли ли мои облигации. Мы шли молча от дома Юли в сторону Таганки, подавленные. Вошли в сберкассу, взяли таблицу и стали проверять мои числа. И, о чудо! Выиграла 150 рублей! Это была как раз та сумма, в которой мы нуждались, чтобы прожить эти две недели до стипендии. Так случаются чудеса на свете или нет?

Это был единственный раз в жизни, когда я выиграла по облигации. За все наши годы жизни с Михаилом я не выигрывала ни разу. Если бы я не выиграла эти 150 рублей, то пришлось бы обращаться к Михаилу, а это было мне очень неприятно.Однажды, я попала в безвыходное положение и обратилась к нему. Я купила себе ботинки на толкучке. После первого дождя картонная подошва, промокла и распалась - мои ноги оказались босыми, лишь верхняя часть осталась целой. Купить другие ботинки у меня не было денег. Я пошла к Михаилу. У него сидел его близкий друг по фамилии Бурсук, и они дали мне денег на ботинки. После этого случая Михаил положил мне под подушку 50 рублей и сказал моей подруге Нине, что он мне должен. Я попросила его, чтобы он больше так не делал. Я уже пять лет жила самостоятельно, обходясь зарплатой, а потом и стипендией. С ботинками произошел казус из-за сапожника-мошенника.

Перед отъездом из Советского Союза я потратила много времени, доказывая правительственному банку, что все облигации я получила на работе, а не купила на рынке. Достала все документы, но из-за бюрократии не успела получить по ним деньги до отъезда.

Вернемся к облигациям. Тогда всех работающих заставляли подписаться – якобы по собственному желанию - на облигации для развития Советского Союза; так говорили агитаторы, подходившие к рабочим во время работы и не отстававшие от них, пока те не подписывались под определенный процент со своей месячной зарплаты. Были и семейные люди, которые подписывались только на маленькие суммы или же не подписывались совсем. Они не прекращали работу во время обеда, не ходили в столовую, а кушали взятый из дома бутерброд прямо у станка; или работали две смены без перерыва, чтобы заработать побольше на пропитание семьи. Оплата была сдельной. Каждый рабочий знал, сколько он получает за обработанную деталь. И к концу рабочего дня можно было услышать здесь и там: "Я сегодня заработал столько-то рублей; я не пошла сегодня в столовую и заработала дополнительную сумму". Я не помню в Советском Союзе, чтобы кто-нибудь скрывал свою зарплату, как это принято в Израиле. Во время подписки на облигации агитаторы часами стояли над теми, кто не хотел подписываться на определенные суммы, прежде чем отнести списки в бухгалтерию. Тот, кто подписывался знал, что тем самым он уменьшает свою зарплату на существенную сумму. Агитаторы настаивали, чтобы каждый подписался на ту сумму, которую ему установили. Они вытягивали из людей душу, пока не добивались своей цели. Доводили до слез женщин-вдов, из последних сил работавших, чтобы прокормить своих детей; не отставали от них и без жалости, оставляли такую женщину в слезах у станка. Что они говорили отказникам? Они говорили: "Вы не хотите строить социализм, в котором вы и ваши дети будете жить как в раю?" Они говорили, что отказники задерживают построение социализма. Я работала до массовых арестов и представляю себе, что когда начались аресты, партийные агитаторы, оставшиеся на свободе, больше не встречали трудностей в подписании рабочих на правительственные облигации. С годами облигациями стали торговать на рынках пьяницы, и люди в тяжелом положении продавали их за копейки. Были ловкачи, которые покупали их в больших количествах и выигрывали на розыгрышах. Я не знаю, где происходил этот торг, по-видимому, на толкучках, куда каждый мог прийти в выходной день, чтобы продать или купить что-нибудь. Торговля облигациями была хорошо известным явлением, поэтому перед тем как покинуть Советский Союз, мы должны были достать справки с мест работы, где мы их приобрели. Это была долгая и неприятная процедура.

Помню, я пришла на кирпичный завод, где я работала после войны до 1954 года.В те годы я организовала там детский сад, настоящий дворец для детей, чьи семьи жили в рабочих общежитиях – много семейств в одном большом зале. Представительница министерства, которому принадлежал наш завод, сказала мне однажды: "Детский сад, который ты создала – как луч света в темном царстве". Я руководила этим детским садом пять лет. Перед выездом из Советского Союза я обратилась в отдел кадров завода: это уже был не тот завод, где я проработала семнадцать лет – его объединили с другим заводом. Заведующая отделом кадров не хотела дать мне справку о получении облигаций, выданных мне семнадцать лет назад: никто из отдела кадров не знал меня. Я пыталась узнать кого-то из старых работников. Вошла в другой отдел и спросила, где работает Тига, который был раньше главным механиком завода. Мне сказали, что он – руководитель их отдела, и показали мне на него. Это был Виктор Тига. Как же сильно он обрадовался, увидев меня после стольких лет. Он расспрашивал о здоровье Михаила, тоже работавшего когда-то на этом заводе, я спросила о здоровье его жены и детей, которые уже успели жениться. Затем он поинтересовался о причине моего посещения. Услышав, как меня встретили в отделе кадров, он разозлился. Он был хорошо знаком с моей работой: давал мне грузовики, если надо было привезти мебель и оборудование для детского сада; землю, чтобы посадить траву и кусты; кирпичи для дорожек, чтобы родители могли подойти к садику, стоявшему на болотистой почве; был свидетелем того, как из ничего построили садик, а также участвовал в открытии детского садика, на котором присутствовали руководители завода, старшие работники и представители министерства. Между прочим, на этом праздновании я узнала, что наш танец хора – народный русский танец хоровод. После того, как представители министерства ушли, начались танцы. Зал был большой. По плану строительства было задумано место для двух групп. Площадь каждой комнаты на двадцать пять детей составляла 60 квадратных метров. Мужчины образовали круг в центре зала, положили руки на плечи друг другу и плясать хору. Не помню, какую именно мелодию играл гармонист. Я стояла пораженная. Потом воспитательницы и я присоединились к танцу. В трудовую книжку мне записали благодарность за постройку нового здания, его оборудование и руководство. Тига пошел со мной в заводоуправление, просил меня немножко подождать, а когда вышел, сказал: "Зайди теперь в отдел кадров, все устроено". Начальник отдела кадров попросил у меня прощения за свое поведение, обращался ко мне, как к важной персоне, вызвал заведующего архивом и дал мне требуемое подтверждение. Но, как уже говорилось выше, банк не выплатил мне по правительственным облигации, так как не хватало подписи еще какого-то высокого начальника.


1   2   3   4   5   6

Похожие:

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconПисатель скончался во французском городке Буживаль под Парижем, 22...
А. Степанова писатель сделал запись: До пятнадцати лет следует читать книги полезные и приятные в то же время; от пятнадцати до двадцати...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в icon«И чувствую действительность иную…»
Константину Васильеву могло бы быть 50 лет. Но судьба поэта сбылась до конца. Он умер в возрасте 46 лет 17 августа 2001 г в пос....

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconКурсовая работа по возрастной психологии
Далее следовал возраст вступления в брак – до 30 лет; возраст выполнения общественных обязанностей – до 40 лет; возраст познания...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconНа очное отделение принимаются женщины в возрасте до 23 лет (на отделение...
На очное отделение принимаются женщины в возрасте до 23 лет (на отделение «Артист музыкального театра до 22 лет), мужчины в возрасте...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconДетство
Первыми учить его музыке стали домочадцы: отец (скрипка) и старший брат Игнац (фортепиано). С шести лет он учился в приходской школе...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в icon10 декабря исполнилось 190 лет со дня рождения Н. А. Некрасова. Своё...
Волги. В 11 лет Коля поступает в гимназию, но учится там всего 5 лет, так как отец отказывается платить за обучение. Через год Николай...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconПьеса в шести сценах. Действующие лица
Он – бывший инженер Иван Матин. Ныне начинающий писатель. Полноватый мужчина средних лет, где-то около сорока лет

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconМаркус и девочки
Элен-Кристина, влюблена в Маркуса, 13 лет Александра, новенькая в классе Маркуса, 13 лет Турид, девочка из параллельного класса,...

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в iconМои бабушка и дедушка по материнской линии родились в первой половине...
Бабушка была домохозяйкой. В нашем доме несколько лет жил дедушка по отцовской линии Займан Эйдлин. Его жена к тому времени умерла....

Михаил прибыл в Палестину в возрасте тринадцати лет с сестрой Юдит пятнадцати лет и братом Хаимом шести лет. Их отец Исраэль Богомольный умер после операции в icon«Подведи итог». Подведём итогияи вы, все слушатели. В прошлый раз...
Но и в возрасте 18 и 16 лет можно откатиться в вере назад. Зависит это действительно от возраста? Я радуюсь, что в нашем собрании...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница