21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы




Название21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы
страница2/6
Дата публикации18.06.2013
Размер1.03 Mb.
ТипЛитература
lit-yaz.ru > Литература > Литература
1   2   3   4   5   6

24.Развитие жанра повести в 17в. Повесть о Горе-Злосчастии, О Савве Грудцыне, О Фроле Скобееве.

17 век – особенно вторая его половина – в истории русской литературы отмечен значительным развитием повествовательной литературы. Тут частично звучат еще старый, обжившиеся мотивы и разрабатываются уже знакомые из прошлого темы и сюжеты, окрашенные часто в христианские благочестивые тона, проникнутые элементами чуда и легенды и сплошь и рядом не обходящиеся без непременного участия темных сил как источника всякого зла. В других случаях традиционная тематика осложняется привнесением нового, ранее не фигурировавшего мотива – чувственной любви, объясняемой пока еще по-старому демоническим наваждением, но не по-старому занимающей место в жизни героя.

Историческая повесть, отправляясь от издавна выработанных тем воинской повести, с присущими ей чертами сверхъестественного и гиперболизма, включает в себя, как и многие другие повести иных жанров, очень заметные элементы реализма как в языке, так и в самом изложении. Тогда е появляется повесть, совершенно свободная от всякого налета благочестия, чуда и связанного с ними церковного воззрения на вещи. Это повесть, проникнутая чисто светской трактовкой событий и фактов. Мало того, в то же время нарождалась сатира и пародия, затрагивающие даже церковную службу.

Все эти разновидности в характере развития повести находятся в прямой зависимости от того, в какой социальной среде она возникла и интересы какого класса обслуживала. Чисто светская повесть, сатира и пародия являются продуктом творчества посадских низов. Это приносит в большой мере в повествовательную литературу устнопоэтическую окраску.

Написанные часто неопытной рукой, без профессионального мастерства, эти повести, сказания и истории часто неравноценны в художественном отношении. Но для историка литературы все они полны интереса.

Полным новаторством демократической литературы было внимание к жизни и судьбе простого человека с его печалями и радостями. Антифеодальные тенденции демократической литературы во второй половине 17в наиболее яркое воплощение получили в целом цикле сатирических и шуточных произведений, высмеивающих суды, церковь и власти.

Наиболее значительным произведением русской демократической повествовательной прозы второй половины 17в и по своей художественной форме, и по глубине содержания является «Повесть о Горе-Злочастии», открытая в 1856г Пыпиным и в том же году опубликованная Костомаровым. Повесть дошла до нас в единственном списке первой половины 18в, но возникла, видимо, около половины 17в.

Сюжет повести довольно прост: он сводится к рассказу о том, как некий добрый молодец попадает в кабак царев, куда его завел «мил надежен друг», упивается без памяти, а затем, ограбленный, становится бродягой – бредет по свету, едва прикрытый «гунькой кабацкой». Но, несмотря на все его усилия жить умеючи, ему не удается вернуться на спасенный путь. Его неотступно преследует Горе-Злочастие. Молодец пытается улететь от него ясным соколом, сизым голубем, но Горе гонится за ним, молодец пытается ускользнуть от него серым волком, становится ковыль-травой, но Горе и здесь находит его.

В изображении автора добрый молодец – рядовой человек, наверное, имя ему не дано специально, это обобщенный образ. Только по скупым намекам можно сделать вывод, что молодец из состоятельной купеческой семьи. Все его преступление заключается в том, что он, пренебрегая родительской заповедью, захотел жить, «как ему любо». Он – жертва неопытности, неустойчивости характера, неблагоприятно сложившихся обстоятельств.

Образ Горя-Злочастия в повести не таит в себе ничего мистического. Образ Горя в повести народно-поэтического происхождения и восходит к представлению о «злой доле» народных песен. В то же время этот образ в повести наполнен социальным содержанием, воплощает нищету, наготу и босоту, недостатки последние. Автор смог указать герою лишь один выход – монастырь. Восприятие ухода в монастырь в таком пессимистичном настроении – тоже новшество для литературы. В композиции и в языке повести есть элементы книжные. Они сказываются особенно ярко во вступлении к повести, излагающем происхождение греха на земле после нарушения Адамом и Евой заповеди божьей о невкушении плода виноградного. Присутствует она и в последних строках повести. Но все же не они определяют ее повествовательный строй. Повесть написана в народно-песенном ритме. Она пронизана народно-поэтической символикой и образностью. Широко используется народно-песенная фразеология, распространенные народные эпитеты. Обращают на себя внимание былинные общие места (пир и похвальба на пиру, например), с былинным стихом связывает повесть и прием повторения отдельных слов (надейся, надейся на меня, брата названова). Именно народная песня и былина определили то новое, что внесла эта повесть в русскую повествовательную прозу 17в.: лирическое сочувствие автора к своему герою. Д.С. Лихачев в своей статье об открытии ценности человеческой личности в литературе 17в писал, что герой окружен сочувствием автора и читателя. Он не способен встать на путь истинный, но он достоин сочувствия. Нововведением в литературе стало то, что среда способна влиять на человека, и герой под этим влиянием способен изменяться.

Молодец, пытающийся отступить от заветов старины и платящий за это пострижением в монахи, фигурирует и в другой повести, дошедшей до нас в большом количестве списков, начиная с 18в. Это «Повесть о Савве Грудцыне». Савва Грудцын – сын благочестивых родителей. Его отец, богатый купец Фома Грудцын, как сказано в повести, в 1606 году из-за событий смутного времени, переселился из Устюга в Казань, откуда по торговым делам ездил по Волге, заезжая даже в Персию. Однажды он поручил своему сну – Савве плыть к Соли-Камской. Савва остановился в гостинице в Орле, содержавшейся хорошим знакомым Фомы. В том же городе жил друг Фомы – Бажен второй, женатый на молодой женщине. Он пригласил Савву жить у него. «Ненавистник добра» дьявол возбуждает в жене Бажена похотливое чувство к юноше. Однако накануне праздника Вознесения Савва отказался от близости с женой Бажена. За это она напоила его приворотным зельем и оклеветала его перед мужем. Савва вернулся жить в гостиницу, продолжая тосковать по жене Бажена. Однажды он подумал, что готов вступить в сделку с дьяволом. В это время он услышал сзади зовущий его по имени голос. Это был бес. Он обещает Савве помощь в его сердечных делах за одну лишь только расписку. Как сообщает автор, Савва не понимал, что он писал. Любовные отношения юноши и жены Бажена возобновляются. Слух о распутном поведении сына доходит до Казани до матери Саввы, она заклинает его вернуться домой. Спустя некоторое время бес уходит с Саввой за город, и, объяснив ему, что вовсе не его родственник, а царский сын, ведет его на холм и показывает ему дворец невиданной красоты. Он приводит Савву на поклон к князю тьмы. Между тем из Персии возвращается отец Саввы и шлет ему письмо с уговорами вернуться,но так как Савва пренебрегает этим письмом, Фома решает отправиться за ним. Бес, узнав об этом, предлагает Савве прогуляться по другим городам. В одну ночь они оказываются в Козьмодемьянске, затем, пожив там недолго, достигают Павлова Перевоза на Оке. Там Савва повстречался со старцем, заклинавшим его уйти от своего друга – беса. В то время Михаил Федорович решил послать войска под Смоленск, по совету беса, Савва поступает на военную службу и с его помощью необыкновенно преуспевает в военном деле. Он становится известен даже царю. Однажды Савва с бесом в одну ночь добираются из Москвы в Смоленск, высматривают неприятельские укрепления. Под Смоленском Савва трижды вступает в единоборство с тремя польскими исполинами и побеждает их. После этого Савва возвращается в Москву в дом к сотнику Шилову. Он тяжело заболевает. По настоянию жены Шилова Савва завет к себе священника. Во время исповеди в комнату является толпа бесов. Они угрожают ему жестокой расправой. Исповедь все же была доведена до конца, но после этого бес стал мучить Савву. Однажды во сне Савве явился образ Богородицы и Иоаном Богословом и митрополитом московским Петром. Богородица обещала Савве исцеление, если тот примет монашеский сан, и велела ему явиться в Казанский собор в день праздника Казанской ее иконы. Так и исцелился Савва.

По своему стилю повесть представляет собой своеобразное совмещение элементов старой повествовательной, в частности житийной, традиции с элементами литературной новизны. Основной смысл повести – спасение грешника молитвой и покаянием. По традиции зачинщик всякого зла здесь – дьявол, побеждаемый вмешательством божьей силы. Результат впадения в грех – следствие воздействия внешних сил. Личная инициатива героя полностью отсутствует, подчинена посторонним силам. Даже самый акт «рукописания» является не сознательным действием Саввы. Женщина в повести фигурирует как орудие действия дьявола. Наряду с элементами фантастике в повесть вводятся реальные события и имена. Самый род Грудцыных-Усовых не вымысел, он существовал в 17в. Эту фамилию носили богатые купцы, жившие в Великом Устюге и в Москве.

Полную противоположность как по содержанию, так и по языку повестям о Горк и Злочастии и о Савве Грудцыне представляет собой «История о российском дворянине Фроле Скобееве», рассказывающая о похождениях плута и ябедника. см. с 417 Гудзий.


^ 25.Сатирические повести и пародии 17в.

Эмансипация демократических слоев Московской Руси 17в, которые ходом исторического развития и классовой борьбы освобождались от власти старинных устоев и воззрений, естественно способствовала развитию сатиры и пародии на то, чем держалась официальная Русь в лице ее властвующих верхов.

Одной из самых известных сатирических повестей является повесть о Шемякином суде, изобличающая неправый суд на Руси в 17в, рассказывая о поведении судьи взяточника, прозвище которого связано с личностью судьи, носившего имя Шемяка, очень распространенное в 17в. В литературах Востока и Запада существует ряд произведений, в которых в разнообразных вариациях выступают мотивы, присущие этой повести. В этих литературах фигурирует, как правило, судья праведный, справедливый. В нашей же повести – сатира на судебные приговры, а сам судья выступает как судья неправедный: приговоры его хоть и формально справедливы, но диктуются исключительно корыстью. Некоторыми учеными предполагается наличие для русской повести польского оригинала. Однако, такая гипотеза не была доказана. Русское происхождение повести доказывается прежде всего тем, что в ней присутствуют детали чисто русского быта, русская юридическая терминология 17в. Рукописные тексты повести, очевидно, следует вести от записей русских устных сказок, которые хронологически нужно считать более ранними, чем рукописные тексты, судя по тому, что в них речь идет о праведном судье. На основании русских сказок была создана письменная повесть, обернувшая дело противоположным образом. В 16в повесть о Шемякином суде была переложена стихами и перешла в литературу лубочную и затем у некоторых писателей подверглась дальнейшей литературной обработке.

Русская сатира 17в вовлекла в свою сферу и исстари популярный жанр «толковых азбук» - произведений, в которых отдельные фразы расположены в порядке алфавита. До 16в такие азбуки заключали в себе церковно-дидактический материал.

«Азбука о голом и небогатом человеке» принадлежит к числу чисто сатирических произведений. Она заключает в себе рассказ о горькой доле живущего в Москве босого, голодного человека, эксплуатируемого богачами. Герой – сын состоятельных родителей, разоривший по разным спискам – по разным причинам. Даже жалкое одеяние молодца пошло на уплату долгов. Азбука написана ритмической прозой, кое-где рифмованной. В ней встречаются поговорки, например: «Ехал бы в гости, да не на чем, да никуда не зовут». И по содержанию, и по бытовым деталям, Азбука должна быть приурочена ко второй половине 17в, ее возникновение связывается с посадской средой, внутренние отношения которой она отражает.

^ . Демократическая сатира и смеховая литература

В XVII в. появился целый слой независимых от официальной письменности произведений, за которыми в литературоведении закреплен термин «демократическая сатира» («Повесть о Ерше Ершовиче», «Сказание о попе Саве», «Калязинская челобитная», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Повесть о Фоме и Ереме», «Служба кабаку», «Сказание о куре и лисице», «Сказание о роскошном житии и веселии» и др.) [1]. Эти произведения написаны и прозой, часто ритмизованной, и раёшным стихом. Они тесно связаны с фольклором и по своей художественной специфике, и по способу бытования. Памятники, относимые к демократической сатире, в основном анонимны. Их тексты подвижны, вариативны, т. е. имеют много вариантов. Их сюжеты известны большей частью как в письменности, так и в устной традиции.

«Повесть о Ерше Ершовиче». Демократическая сатира исполнена духа социального протеста. Многие из произведений этого круга прямо обличают феодальные порядки и церковь. «Повесть о Ерше Ершовиче», возникшая в первые десятилетия XVII в. (в первой редакции повести действие отнесено к 1596 г.), рассказывает о тяжбе Ерша с Лещом и Головлем. Лещ и Головль, «Ростовского озера жильцы», жалуются в суд на «Ерша на Ершова сына, на щетинника, на ябедника, на вора на разбойника, на ябедника на обманщика... на худово недоброво человека». Ерш попросился у них «на малое время пожить и покормитися» в Ростовском озере. Простодушные Лещ и Головль поверили Ершу, пустили его в озеро, а он там расплодился и «озером завладел насильством». Дальше в форме пародии на «судное дело» повествуется о проделках и непотребствах Ерша, «векового обманщика» и «ведомого воришки». В конце концов судьи признают, что правы Лещ «с товарищи» и выдают им Ерша головою. Но и тут Ерш сумел избежать наказания: «повернулса к Лещу хвостом, а сам почал говорить: «Коли вам меня выдали .головою, и ты меня, Лещь с товарищем, проглоти с хвоста». И Лещь, видя Ершево лукавство, подумал Ерша з головы проглотить, ино костоват добре, а с хвоста уставил щетины, что лютые рогатины или стрелы, нельзе никак проглотить. И оне Ерша отпустили на волю».

Лещ и Головль называют себя «крестьянишками», а Ерш, как выясняется на суде, из «детишек боярских, мелких бояр по прозванию Вандышевы» (вандыши — собирательное название мелкой рыбешки). Со второй половины XVI в., т. е. в период становления поместной системы, насилия землевладельцев над крестьянами стали нормой. Именно такая ситуация, когда «сын боярский» обманом и насилием отнимает у крестьян землю, отражена в «Повести о Ерше Ершовиче». Отражена здесь и безнаказанность насильников, которым не страшен даже обвинительный приговор.

«Калязинская челобитная». Персонажи, населяющие смеховой антимир, живут по особым законам. Если это монахи, то они «выворачивают наизнанку» строгий монастырский устав, предписывавший неуклонное соблюдение постов и посещение церковных служб, труды и бдения. Такова «Калязинская челобитная», представляющая собой смеховую жалобу иноков Троицкого Калязина монастыря (на левом берегу Волги, против города Калязина), адресованную архиепископу Тверскому и Кашинскому Симеону (1676-1681). Они сетуют на своего архимандрита Гавриила (1681 г.), который им «досаждает». Архимандрит, жалуются они, «приказал... нашу братью будить, велит часто к церкви ходить. А мы, богомольцы твои, в то время круг ведра с пивом без порток в кельях сидим». Дальше рисуется фольклорная картина «беспечального монастыря», в котором чернецы бражничают и обжираются, вместо того чтобы строго исполнять свои иноческие обязанности. Здесь осмеиваются и жалобщики-пьяницы, и ханжеский быт русских монастырей.

«Сказание о куре и лисице». Антиклерикальная заостренность присуща «Сказанию о куре и лисице». Этот памятник, упомянутый в источниках еще в 1640 г., дошел до нас в прозаической и стихотворной редакциях, а также в смешанных и сказочных вариантах. Наиболее древняя — прозаическая редакция. Она пародирует сюжетную схему религиозной легенды. Основные сюжетные узлы религиозной легенды (прегрешение, затем покаяние грешника, потом спасение) здесь искажаются и становятся смеховыми. Петух оказывается мнимым грешником (он обвиняется в многоженстве), а «премудрая жена лисица» — мнимой праведницей. Вместо спасения кающегося ожидает гибель. Духовник в «Сказании» заменяется лукавым исповедником, который в буквальном смысле «алчет, кого бы пожрати».

Пародийный сюжет подкреплен пародийным богословским диспутом: петух и лисица, поочередно цитируя Писание, состязаются в остроумии и богословской казуистике.

Смеховая ситуация, создаваемая «Сказанием о куре и лисице», характерна не только для древнерусской, но и для европейской культуры. Раннее средневековье считало лиса олицетворением дьявола. Русские «Физиологи» и европейские «Бестиарии» так объясняли этот символ: голодный лис притворяется мертвым, но стоит курицам и петуху приблизиться к нему, как он разрывает их в клочья. Фома Аквинский, толкуя библейскую фразу «Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете» (Песнь Песней, II, 15), писал, что лисицы — это сатана, а виноградники — церковь Христова. С XII в., после появления французского «Романа Лиса», начинает преобладать другое толкование: лис считается живым воплощением хитрости, лицемерия и ханжества. В декоративном убранстве готических храмов появляются изображения лиса, проповедующего с кафедры курам или гусям. Иногда лис одет в монашеское платье, иногда — в епископское облачение. Эти сцены восходят к истории о сыне героя «Романа Лиса», Ренардине (Лисенке), который, убежав из монастыря, приманивал гусей чтением «душеполезных» проповедей. Когда доверчивые и любопытные слушатели подходили близко, Ренардин пожирал их.

Русское «Сказание о куре и лисице» знает оба этих символических толкования. Первое из них (лис — дьявол) имеет, впрочем, второстепенное значение и прямо отразилось лишь в одной фразе: «Лисица же скрежеташе зубы и, гледя на него немилостивым оком, аки диавол немилостивы на христиан, поминает грехи куровы и яряся ему». Отзвук этого толкования можно видеть в том, что лисица названа «премудрой женой». Согласно средневековой христианской традиции, в облике «премудрой жены» или «премудрой девы» может скрываться дьявол. Второе толкование (лис — ханжа, лицемерный и порочный духовник, «лжепророк») стало сюжетообразующим моментом, послужило для создания смеховой ситуации.

Кто писал произведения демократической сатиры? К какому слою принадлежали анонимные авторы этих произведений? Можно предполагать, что по крайней мере часть смеховых сочинений вышла из среды низового духовенства. В «Калязинской челобитной» говорится, что «образцом» для развеселой братии этого провинциального монастыря послужил московский поп: «На Москве... по всем монастырем и кружалом (кабакам) смотр учинили, и после смотру лучших бражников сыскали — старого подьячего Сулима да с Покровки без грамоты попа Колотилу, и в Колязин монастырь для образца их наскоро послали». Кто такой «поп без грамоты»? Известно, что в Москве у церкви Покрова богородицы в XVII в. находилась патриаршая «поповская изба». Здесь распределяли по приходам безместных попов, у которых не было грамоты о поставлении. Источники отмечают, что эти «попы без грамоты», собираясь у Спасского моста, затевали «бесчинства великие», распространяли «укоризны скаредные и смехотворные» [9]. В этой беспокойной, полупьяной толпе рождались слухи и сплетни, здесь с рук, из-под полы торговали запрещенными рукописными книжками. На рубеже 70—80-х гг. у Спасского моста можно было без труда купить содержащие «великие на царский дом хулы» писания пустозерских узников — Аввакума и его сподвижников. Здесь продавались и «смехотворые укоризны».

Русская смеховая культура родилась не в XVII в. Даниил Заточник, писатель домонгольской эпохи, также ее представитель. Однако в средние века смеховая культура все же редко проникала в письменность, оставаясь в пределах устной традиции, и только с начала XVII в. приобрела некоторые права гражданства в литературе. Затем количество смеховых текстов стремительно растет. В XVIII в. они помещаются на лубочных картинах и настенных листах. В чем причина этой поздней активности смеховой культуры?

Смутное время было временем «сводобы слова». Оно создало условия для письменной фиксации смеховых и сатирических произведений. Польское влияние явно ускорило этот процесс, потому что на первую половину XVII в. приходится расцвет польской смеховой литературы. Но главной причиной этой поздней активности была сама действительность Московского государства.

В XVII в. народные массы обнищали до такой степени, что смеховой антимир стал слишком походить на реальность и уже не мог восприниматься лишь эстетически, как художественный «мир навыворот». Власти буквально загоняли народ в кабаки, запретив крестьянам и посадским людям курить вино и варить пиво. «Питухов бы с кружечных дворов не отгонять... искать перед прежним (больше прежнего) прибыли», — наказывала царская грамота 1659 г. [10] Традиционные смеховые ситуации слились с обыденной житейской практикой. Кабак для многих становился домом, шутовская нагота — наготой реальной, шутовские рогожи — и будничным, и праздничным платьем. «Хто пьян, тот сказывается богат велми», — писал автор «Службы кабаку». Действительно, только во хмелю бедняк мог вообразить себя богачом. «Безместно житие возлюбихом... — пели в «Службе кабаку» питухи. — Наг объявляшеся, не задевает, ни тлеет самородная рубашка, и пуп гол. Когда сором, ты закройся перстом. Слава тебе, господи, было да сплыло, не о чем думати, лише спи, не стой, одно лише оборону от клопов держи, а то жити весело, а ести нечего». И эта смеховая ситуация в XVII в. также превратилась в реальность: «меж двор» по градам и весям Московской Руси скитались толпы гулящих людей, у которых не было ни дома, ни имущества, Смеховой, нелепый, изнаночный мир вторгся в жизнь, стал обыденным, трагическим миром. Отсюда — трезвое чувство безнадежности, которое прорывается сквозь пьяный смех, отсюда же — горькая насмешка над наивными утопиями.

Вспомним «Сказание о роскошном житии и веселии». По жанру это антиутопия. Следовательно, здесь пародируется жанр утопии. В XVI-XVII вв. этот жанр культивировали такие европейские мыслители, как Кампанелла и Томас Мор (от книги Мора «Утопия» и пошло название жанра). Русская литература XVI-XVII вв. не создала и не усвоила развернутых «утопий». Вплоть до петровской поры читатель продолжал пользоваться сохранявшимися в книжном обороте средневековыми сказаниями о земном рае, о царстве пресвитера Иоанна, о рахманах-гимнософистах. Каков же в таком случае пародируемый объект «Сказания о роскошном житии и веселии» на русской почве? Ведь пародия сама по себе не имеет смысла, она всегда существует в паре с пародируемой конструкцией.

Если русская литература XVII в. не знала жанра утопии, то его знала русская устная культура, и дело здесь не в сказочном царстве с молочными реками и кисельными берегами. В XVII в. на Руси ходило много слухов о далеких привольных странах — о Мангазее, о «золотых и серебряных островах», о Даурии, о богатом острове «на Восточном океане». Там «хлеб, и лошади, и скот, и свиньи, и куры есть, и вино курят, и ткут, и прядут со всего с обычая с русского», там много земли непаханой и никто не берет податей [11]. Вера в эти легенды была столь сильна, что во второй половине XVII в. сотни и тысячи бедняков, целые села и остроги снимались с мест и бежали неведомо куда. Побеги приняли такие размеры, что правительство не на шутку встревожилось: за Уралом особые заставы перенимали беглецов, а сибирские воеводы заставляли поверстанных в казаки гулящих людей целовать крест на том, что им «в Даурскую землю не съезжать и без отпуску не сойти».

На фоне этих легенд «Сказание о роскошном житии и веселии» выделяется особенно резко. Страна, в нем описанная, — это карикатура на вымыслы о привольной земле. Наивный и темный народ верит в такое царство, а автор «Сказания» разрушает эту веру. Автор — это голодный человек, изгой, неудачник, обиженный жизнью, извергнутый из мира сытых. Он и не пытается проникнуть в этот мир, зная, что это невозможно, но мстит ему смехом. Начав с нарочито серьезного описания баснословного изобилия, он доводит это описание до абсурда, а потом показывает, что все это — небылица: «А там берут пошлины неболшия, за мыты (пошлины за товар), за мосты и за перевоз — з дуги по лошади, с шапки по человеку и со всево обозу по людям». Это то самое призрачное богатство, которое чудилось во хмелю кабацким ярыжкам. В образе смехового богатства представлена реальная бедность, неизбывная «нагота да босота».

Смеховая литература XVII в. противопоставляет себя не только официальной «неправде» о мире, но и фольклору с его утопическими мечтаниями. Она говорит «голую правду» — устами «голого и небогатого» человека.

26. Протопоп Аввакум. Жизнь и сочинения. Особенности авторского стиля Аввакума.
АВВАКУ́М Петрович (1620 или 1621 — 14.4.1682), протопоп, один из основателей русского старообрядчества, писатель. Сын сельского священника. В 1646—1647 гг., находясь в Москве, был связан с «кружком ревнителей благочестия» (куда входил и Никон). Кружок был основан сторонниками наведения порядка в церкви. Из-за различий в представлениях был расколот. Будучи участником «Кружка» стал известен царю Алексею Михайловичу. В 1652 г. был протопопом в г. Юрьевце-Повольском, затем священником Казанского собора в Москве. Аввакум резко выступил против церковной реформы патриарха Никона, за что в 1653 г. с семьёй был сослан в Тобольск, а затем в Даурию. В 1663 г. царь, стремясь примирить Аввакума с официальной церковью, вызвал его в Москву. Но Аввакум не отказался от своих взглядов, продолжал настойчивую борьбу с церковными нововведениями. В челобитной царю он обвинил Никона в ереси. Вдохновенные выступления против реформ привлекли к Аввакуму многочисленных сторонников, в том числе из среды знати (боярыня Ф. П. Морозова и др.). В 1664 г. Аввакум был сослан в Мезень. В 1666 г. его вызвали в Москву и на церковном соборе расстригли, предали анафеме и в 1667 г. сослали в Пустозерский острог. Во время 15-летнего пребывания в сыром земляном срубе Аввакум не прекращал идейной борьбы. Здесь он написал главные произведения: «Книгу бесед», «Книгу толкований», «Житие» (между 1672 и 1675 гг.) и др.

Изверившись не только в царе Алексее, но и в его наследнике, поняв, что московские государи навсегда отреклись от «древлего благочестия», Аввакум перешёл к прямой антиправительственной пропаганде, за что по царскому указу вместе с ближайшими сподвижниками и был сожжён в срубе.
Достаточно самого поверхностного знакомства с литературной деятельностью протопопа Аввакума, чтобы почувствовать в ней все признаки культурно-исторического перелома. Среди более чем семидесяти его дошедших до нас сочинений едва ли отыщется хоть одно совершенно свободное от полемики, и при этом какой полемики! «Огнепальная» ее жгучесть превосходит все, что есть жгучего в любом другом нашем литературном споре из какой угодно эпохи.

Не менее характерен другой, тоже пока только внешний признак. Из всех дошедших 78 сочинений Аввакума на самый ранний — до раскола — период его жизни не приходится ни одного; на период, непосредственно предшествующий первой (Сибирской) ссылке, приходится лишь одно (письмо к Ивану Неронову от 14 сентября 1653 г.); на самый период этой ссылки (1653—1663) опять не приходится ни одного; на годы от возвращения из Сибири до окончательной ссылки в Пустозерск (1664—1667) приходится семь (записка о жестокостях воеводы Пашкова, три челобитных царю Алексею, послание боярину Плещееву, письмо игумену Феоктисту и письмо окольничьему Ф. М. Ртищеву); и, наконец, весь громадный остаток числом в 64 сочинения (не считая нескольких неподдающихся датировке) целиком приходится только на один последний Пустозерский период (в это время были написаны множество челобитных, писем, посланий, а также такие обширные произведения, как «Книга бесед», в которую входит 10 рассуждений на различные вероучительные темы; как «Книга толкований» - толкования Аввакума на псалмы и другие библейские тексты; как «Книга обличений, или Евангелие вечное», содержащая богословскую полемику Аввакума с его «соузником» Федором; и, самое главное, - создано величайшее его произведение, «Житие»). Как сразу видно, не только полемическая манера, но и самое писательство Аввакума были неразрывно связаны с особыми обстоятельствами этой последней в его жизни невзгоды, этого его тринадцатилетнего «земляного», как он его называл сам, узничества, без иных тогда средств общения с внешним миром, кроме чернил и грамоты.

Идея староверия или, говоря словами самого Аввакума, «дело божие», за которое шла борьба, с одной стороны, и сам борец, т. е. сам Аввакум, со всеми превратностями всей его бурной жизни, с другой, — таковы две доминирующие во всех писаниях Аввакума темы. Их равно отыщем у него всюду: в обширной «Книге бесед» (1669—1675), распадающейся на 10 отдельных рассуждений, по поводу какого-нибудь вероисповедного текста каждая; в не менее обширной и сходной по содержанию «Книге толкований» (1675—1677); в чисто полемическом «Евангелии вечном» (1679), содержащем догматический спор с пустозерским «соузником» Аввакума Федором. Тут везде естественно ожидать только первой темы — изложения идейных основ староверия; однако, наряду с этим, есть здесь много и совершенно неожиданных автобиографических экскурсов. В то же время сочинение, целиком предназначенное, казалось бы для автобиографического рассказа — собственное «Житие» Аввакума — есть вместе с тем сплошная апология того же самого «дела божия», на борьбу за которое ушла жизнь рассказчика; наконец, даже челобитные Аввакума, вовсе не пригодные, казалось бы, в силу юридического своего характера, ни для интимной автобиографии, ни для вероисповедного разъяснения, пестрят отступлениями, в которых есть и то и другое.
Любопытно, что на самом деле и Аввакум, и Никон хотели в общем одного и того же: первенства «священства» над «царством», церковной власти над светской. Кроме того, сначала первыми выступившие против реформ Никона в защиту старого обряда протопопы — в их числе и Аввакум — сами незадолго перед тем усиленно ратовали за сходное исправление так называемого «многогласия» (издавна укоренившегося в русской церкви обрядового обычая петь на нескольких клиросах разные песнопения одновременно, ради более быстрого окончания длинных служб); и как настоящий реформатор Аввакум подвергался даже за это нападкам со стороны консервативно настроенных ревнителей старины, примерно так же, как подвергся им вскоре и его враг Никон.

Поэтому можно утверждать, что для Авваума старый обряд был важен не в своей принадлежности к старине, а как испытанное в своей прочности звено между далеким от жизни вероучением и самой гущей непосредственной жизни. Старый обряд, по мысли Аввакума, то и другое скреплял нерасторжимо, превращая русский быт и русскую церковь в нечто цельное, в «святую Русь».

Новый обряд внушал Аввакуму, с этой точки зрения, опасения. Если не самими нововводителями, то, по крайней мере, той средой, которая живо откликнулась на предпринятое Никоном начинание и сумела его отстоять даже после падения самого Никона, новый обряд, несомненно, истолковывался, как такая замена старого, при которой связь быта с церковью ослабевала.

Что же касается последователей Аввакума, то причины неприятия реформ ими ещё более прагматичны: в сознании народа реформы связались со всё более сильным закрепощением крестьянства, с возвышением дворянства над боярством. Неудивительно, что эти слои населения были против. А некоторые представители духовенства просто не хотели менять привычный уклад службы…
Вся полемика Аввакума в защиту старых обрядов против никониан насквозь пронизана одной идеей — жизненной нерасторжимости этих обрядов не только с вероисповедными догматами, но и с национальным бытом, со всей совокупностью веками выработанного русского уклада семейной, хозяйственной и личной жизни.

«Вем, друг мой милой, Феодосья Прокофьевна, — пишет он такой же как он страдалице за «старую веру», — жена ты была боярская, Глеба Ивановича Морозова, вдова честная, вверху чина царева, близ царицы. Дома твоего тебе служащих было человек с триста, у тебя же было хрестиян осмь сот, имения в дому твоем на двесте тысящ или на полтретьи было. У тебя же был всему сему наследник сын, Иван Глебович Морозов. Другов и сродников в Москве множество много. Ездила к ним на колеснице, еже есть в корете, драгой и устроеной сребром и златом, и аргамаки многи, 6 или двенадесять с гремячими чепьми. За тобою же слуг, рабов и рабыней, грядущих сто или двести, а иногда человек и с триста оберегали честь твою и здоровье. Пред ними же лепота лица твоего сияла, яко древле во Израили святыя вдовы Июдифы... И знаменита ты была в Москве пред человеки, яко древняя во Израили Девора... Молящутися на молитве господу богу, слезы от очей твоих яко бисерие драгое исхождаху...» Жанрист незаметно уступает свое место агиографу. «Из глубины сердца твоя воздыхания утробу твою терзаху, яко облаци воздух возмущаху; глаголы же уст твоих, яко камение драгое удивительны пред богом и человеки бываху».

И вот в этот-то полубытовой полуиконописный портрет Морозовой, в качестве завершающего штриха, и внесено не менее пластичное, чем весь портрет, описание двуперстия: «Персты же рук твоих тонкостны и действенны: великий и меньший и средний во образ трех ипостасей, указательный же и великосредний во образ двух естеств, божества и человечества Христова, сложа на чело возношаще, и на пуп снося, на обе рама полагаше, и себя пометая на колену пред образом Христовым, прося отпуста грехов своих и всего мира. Очи же твои молниеносны, держастася от суеты мира, токмо на нищия и убогия призирают. Нозе же твои дивно ступают: со Анною, домочадицею своею...»

Национальный быт, под охраной старого обряда, противополагается ненавистной Аввакуму западной науке. «Не ищите, — говорит он, — риторики и философии, ни красноречия, но здравым истинным глаголом последующе, поживите. Понеже ритор и философ не может быть христианин». Со всей решительностью жизнь противополагается знанию.
Мастерству сравнения вполне соответствует характерность выраженной им мысли: церковь, в понимании Аввакума, слагается из чисто бытовых, сословных и семейных признаков современной Аввакуму России: ее глава приравнен «богатому человеку царю»; ее апостолы и святые — «гостям», торговым или посадским людям; сам Аввакум — нищему, его паства — домочадцам. Быт и церковь сливаются, таким образом, почти до неразличимого тождества — таков желанный Аввакуму предел борьбы за старый обряд.

Своеобразная стилистическая манера Аввакума, крайний субъективизм его сочинений неразрывно связаны с теми мучительными обстоятельствами его личной жизни, в которых осуществлялось его писательское «страдничество». Как уже было отмечено, большинство произведений Аввакума было написано им в Пустозерске в том самом «земляном гробу», в котором он просидел последние пятнадцать лет своей жизни.

Литературные взгляды Аввакума в значительной мере определены этим его положением. Перед лицом мученичества и смерти он чужд лжи, притворства, лукавства («невозможно богу солгати»).

Он «жив погребен» — ему не пристало дорожить внешнею формою своих произведений. Вот почему Аввакум дерзает на все, нарушает все литературные традиции, презирает всякую украшенность речи и стремится к правде до конца: лишь «речь бы была чиста, и права, и непорочна».

Одна из любимых идей Аввакума – идея равенства: «Небо одно, земля одна, хлеб общ, вода такожде». В русских людях он видел братьев и сестёр «по духу», не признавая сословных различий.

Неоднократно повторяет Аввакум, что ему опостылело разъяснять своим единомышленникам канонические вопросы, в изобилии вызванные церковными раздорами: «по нужде ворьчу, понеже докучают. А как бы не спрашивали, я бы и молчал больше». И разъяснения, даваемые Аввакумом, отличаются непривычной для XVII в. свободой: все хорошо перед богом, если сделано с верою и искренним чувством; он разрешает крестить детей мирянину, причащать самого себя и т. д. Вступая в спор с «никонианами» из-за обрядовых мелочей, Аввакум делает это как бы через силу и торопится отвести эту тему: «Да полно о том беседовать: возьми их чорт! Христу и нам оне не надобны». Он ненавидит не новые обряды, а Никона, не «никонианскую» церковь, а ее служителей. Он гораздо чаще взывает к чувствам своих читателей, чем к их разуму, проповедует, а не доказывает. «Ударить душу перед богом» — вот единственное, к чему он стремится.

Тихая спокойная речь не в природе Аввакума. Брань, восклицания, мольбы пересыпают его речь. Ни один из писателей русского средневековья не писал столько о своих переживаниях, как Аввакум. Он «тужит», «печалится, плачет, боится, жалеет, дивится» и т. д.

Как человек, свободно и бесхитростно беседующий с друзьями, Аввакум говорит иногда то, что «к слову молылось» (молвилось); он часто прерывает самого себя, просит прощения у читателя, нерешительно высказывает свои суждения и берет их иногда назад. Например, в одном из своих писем он просит «отцов поморских» прислать ему «гостинец какой нибудь; или ложку или ставец, или ино что», но затем, как бы одумавшись, отказывается от своей просьбы: «али и у самих ничего нет, бедные батюшки мои? Ну, терпите Христа ради. Ладно так! Я веть богат: рыбы и молока много у меня».

Его изложение, как живая речь, полно недомолвок, неясностей, он как бы тяготится своим многословием, боится надоесть читателю и торопится кончить: «да что много говорить?», «да полно тово говорить», «много о тех кознях говорить!», «тово всего много говорить» и т. д. Отсюда спешащий и неровный темп его повествования: все излить, все высказать, ничего не утаить. И Аввакум торопится выговориться, освободиться от переполняющих его чувств.

Казалось бы свобода формы сочинений Аввакума безгранична: он не связывает себя никакими литературными условностями, он пишет обо всем — от богословских вопросов до бытовых мелочей; высокие церковнославянизмы стоят у него рядом с площадной бранью. Но тем не менее в его своеобразной литературной манере есть кое-что и от русского средневековья. Он любит подкреплять свои мысли цитатами из церковных авторитетов, хотя выбирает цитаты наиболее простые и по мысли и по форме — «неукрашенные». Он приводит на память тексты Маргарита, Палеи, Хронографа, Толковой Псалтыри, Азбуковника, он знает по Четьям-Минеям жития святых, знаком с «Александрией», «Историей Иудейской войны» Иосифа Флавия, с повестью о белом клобуке, со сказанием о Флорентийском соборе, с повестью об Акире, с «Великим Зерцалом», с летописью и повестью о Николе Зарайском и другими памятниками.

Средневековый характер его сочинений сказывается в том, что за бытовыми мелочами он видит вечный, непреходящий смысл событий. Все в жизни символично, полно тайного значения. Море — жизнь; корабль, плывущий по житейскому морю, — человеческая судьба; якорь спасения — христианская вера и т. д. Но для Аввакума нет абстрактных символов и аллегорий. Каждый из символов для него не отвлеченный знак, а конкретное, иногда до галлюцинаций доходящее явление — видение.

Все в жизни Аввакума полно для него тайной значительности, в ней нет для него ничего случайного. Истинность изображаемого им «дела божия» подкреплена многочисленными «видениями» и чудесами. В трудные часы жизни Аввакуму не раз «является» на помощь ангел; в него не стреляет пищаль; за нападение на него виновный наказывается внезапной болезнью; Аввакум исцеляет от недугов, изгоняет бесов, по его молитве расступается покрытое льдом озеро и т. д. Все эти житийные шаблоны переданы, однако, Аввакумом не в отвлеченной средневековой манере, а жизненно-конкретно. Быт и средневековая символика слиты в произведениях Аввакума нераздельно.
Все творчество Аввакума проникнуто резким автобиографизмом. Автобиографичны все его сочинения — от «Жития» до богословских рассуждений и моральных наставлений и толкований. Все в его сочинениях пронизано и личным отношением, и личными воспоминаниями. В своем стремлении к предельной искренности и откровенности он пишет прежде всего о том, что касается его самого и его дела.

Он преисполнен иронии ко всему, смотрит на все как человек, уже отошедший от мира.

Но, несмотря на крайний автобиографизм его творчества, в этой все уничтожающей беспощадной иронии нет индивидуализма. Все происходящее за пределами его «земляного гроба» полно для Аввакума жгучего интереса. В наиболее личных своих переживаниях он чувствует себя связанным со своими читателями. Он близок ко всем, его чувства понятны. В малом и личном он находит великое и общественное. И этим настоящим прочным мостом между Аввакумом и его читателями было живое чувство всего русского, национального. Все русское в жизни, в повседневном быту, в языке — вот, что радует Аввакума, что его живит, что он любит и во имя чего борется. И речь Аввакума — его «ковыряние» и «вякание» — это русская речь; о ее национальном характере Аввакум заботится со всею страстностью русского человека.

XVII век в русской истории — век постепенного освобождения человеческой личности, разрушившего старые средневековые представления о человеке только как о члене корпорации — церковной, государственной или сословной. Сознание ценности человеческой индивидуальности, развитие интереса к внутренней жизни человека — таковы были те первые проблески освобожденного сознания, которые явились знамением нового времени.

Интерес к человеческой индивидуальности особенно характерен для второй половины XVII в. В 60-х годах дьяк Грибоедов пишет историю для детей, где дает психологические характеристики русских царей и великих князей. В те же годы появляется «Повесть о Савве Грудцыне», с центральной ролью, принадлежащей «среднему» безвестному человеку. В этом произведении все внимание читателя приковано к внутренней жизни человека и к его личной судьбе.

Но даже в ряду всех этих фактов личность и деятельность Аввакума — явление исключительное. В основе его религии, проповеди, всей его деятельности лежит человеческая личность. Он борется, гневается, исправляет нравы, проповедует, как властный наставник, а не как святой — аскет прежних веков. Свою биографию Аввакум излагает в жанре старого «жития», но форма жития дерзко нарушена им. Аввакум пишет собственное житие, описывает собственную жизнь, прославляет собственную личность, что казалось бы верхом греховного самовосхваления в предшествующие века. Аввакум вовсе не считает себя обыкновенным человеком. Он и, в самом деле, причисляет себя к святым и передает не только факты, но и «чудеса», которые считал себя способным творить. Нельзя не видеть его связи с тем новым для русской литературы «психологизмом» XVII в., который позволил Аввакуму не только подробно и ярко описывать собственные душевные переживания, но и найти живые краски для изображения окружавших его лиц: жены, воеводы Пашкова, его сына, казаков и других.

Все творчество Аввакума противоречиво колеблется между стариной и «новизнами», между догматическими и семейными вопросами, между молитвой и бранью... Он всецело находится еще в сфере символического церковного мировоззрения, но отвлеченная церковно-библейская символика становится у него конкретной, почти видимой и ощутимой. Его внимание привлекают такие признаки национальности, которые оставались в тени до него, но которые станут широко распространенными в XIX и XX вв. Все русское для него прежде всего раскрывается в области интимных чувств, интимных переживаний и семейного быта. Он — русский не только по своему происхождению и не только по своим патриотическим убеждениям: все русское составляло для него тот воздух, которым он дышал, и пронизывало собою всю его внутреннюю жизнь, все чувства.
(В.Е. Гусев, Д.С. Лихачёв, А.М. Панченко и др.)
Пересказ «Письма к боярыне Ф.П. Морозовой и княгине Е.П. Урусовой».

Сначала Аввакум просит помощи Божьей, ибо совсем тяжко стало ему жить, затем обращается к Морозовой, не ведая, живая ли она, или уже нет (три его дочери духовных томились в тюрьме, умирая от голода). Далее следует похвала Морозовой и Урусовой, где в частности он их сравнивает с пастырями, которые пасут «овчее стадо Христово на пажетех духовных». Он говорит, что язык его «короток», не может он описать все добродетели «двух херувимов». Аввакум уподобляет их Христу, сошедшему на землю, «в нищету нашу облечеся».

Потом он выражает горе по поводу убиения сына плотского Морозовой, а своего духовного Ивана Глебовича Морозова от руки дядьки. И просит мать не скорбеть сильно, потому что на то воля Христа была. «С Федором там у Христа ликовствуют, - сподобил их Бог».

Далее он просит Морозову не поминать лихом погибшего Феодора, который много чего плохого рассказал Аввакуму про боярыню (что она скупа стала). Он её прощает, но говорит, что она его «не слушала, а после пеняет», «у бабы волосы долги, а ум короток». Но «нечево старова поминать».

Он просит простить его, а её Бог простит. Аввакум призывает «благодарить Бога», «не тужить о безделицах века сего».
Пересказ эстетического трактата «Об иконном писании».

Аввакум говорит, что умножились в Русской земле «иконнаго письма неподобнаго изуграфы», которые пишут от меньшего чина, а власти им благоволят. Он рсавнивает их со слепцами, которые, один за другого уцепившись, в яму упадут. А человек мудрый видит все «кознования еретическая» и «не увязает в советех, яже умышляют грешнии». Описывает новый образ «Еммануила», где он изображён толстым и некрасивым, потому что «еретицы возлюбиша толстоту плотскую», в то время как Христос «тонкостны чювства» имел. Он приводит в пример слово Златоуста на Рождество Богородицы, где описана внешность Христа и Божьей Матери, и утверждает, что у новых иконописцев совсем не то получается, «а все то кобель борзой Никон». По обычаи немецкому предложил икону писать, как будто Христос уже взрослым мужем родился, а Аввакум утверждает, что «плоть его пресвятая по обычаю девятомесячно исполняшеся; и родися младенец».. И ещё изображают теперь Христа на кресте раздутого: «толстехунек миленькой стоит, и ноги те у него, что стулчики». И напоследок Аввакум сокрушается: «Ох, ох, бедная Русь, чего-то тебе захотелося немецких поступов и обычаев!..»
27. вопрос. «Житие» протопопа Аввакума, его художественное своеобразие.
Пересказ «Жития протопопа Аввакума, им самим написанного».
1   2   3   4   5   6

Похожие:

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconАнри Труайя Иван Грозный «Тело изнеможе, болезнует дух, струпи телесна...
Иные подчеркивали несоответствие потенциала умственных возможностей Грозного со слабостью его воли. Такого рода характеристики порой...

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconКонкурс методических и дидактических разработок «по страницам истории»
Ивана Грозного, обстоятельствах и причинах учреждения опричнины, о некоторых личных качествах самодержца, содержание поэмы, элементы...

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconРазработка урока по русскому языку в 8-м классе на тему: «Второстепенный...
Ю. Лермонтов «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова»), история ( эпоха правления Ивана...

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconУрок конкурс по литературе «Зимушка зима»
Ивана Бунина, Агнии Барто, Афанасия Фета и других. Стихи собственного сочинения прозвучали в исполнении Гурского Вадима и Жубрева...

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы icon«Отечественная история»
Государственные реформы Ивана Грозного Опричнина

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconНегодяи и гении pr: от Рюрика до Ивана III грозного (серия "1000 лет русского pr")

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconСписок литературы (7 класс, для будущих 7а, 7б, 7в классов) Предания
Предания. Поэтическая автобиография народа. Устный рассказ об исторических событиях. «Воцарение Ивана Грозного», «Сороки-Ведьмы»,...

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconНазовите малую родину основоположника коми литературы Ивана Алексеевича Куратова?
Какие годы деятельности Ивана Алексеевича Куратова называют Усть-Сысольским периодом жизни, кем он работал в эти годы?

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconАдминистративная контрольная работа по истории. Первое полугодие. 10 класс
Можно ли сравнить методы и цели Петра I с деятельностью Ивана Грозного? Свою позицию обоснуйте

21. Публицистическая литература XVI в. (сочинения Ивана Пересветова, А. Курбского, Ивана Грозного) Характер и содержание русской публицистической литературы iconДомашнее задание от 06. 02. 2013 г
История – повторение внутренней и внешней политики Ивана III и Ивана IV, посмотреть фильм «Орда», повторение дат XII-XV века



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница