Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых




НазваниеЕлена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых
страница3/19
Дата публикации24.10.2013
Размер3.09 Mb.
ТипРассказ
lit-yaz.ru > Литература > Рассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

^ Тревожная весна 1817 года
На другое утро после похорон дочери Елизавета Алексеевна пригласила зятя к себе для важного разговора.

— Ты когда собираешься уезжать? — спросила она без обиняков.

— Помянём Машеньку на девятый день, и поеду.

— А сына думаешь взять с собою или оставить?

— Конечно, возьму с собой.

— Ты погоди, ещё холодно, метель в пути застать может. А Мишенька, сиротинушка наш, слабенький, простудится ещё. Оставь лучше его пока здесь на моё попечение. Он для меня сейчас единственная радость, — слёзы навернулись ей на глаза.

— Но и мне только в нём утешение, — возразил было Юрий Петрович.

— Подумай сам хорошенько. Внучок и так капризничает, мать зовёт, опять струпьями покрылся. Доктор Белынский прописал ему серный цвет и не советовал пока в другое место везти. И тебе без него будет сподручнее дела справить.

— Пожалуй, Вы правы. Оставлю пока сына в Тарханах, хоть и тяжело расстаться. Месяца через два приеду за ним. Там и потеплеет, и дела уладятся.

— У нас Мишеньке хорошо будет, — обрадовалась тёща. — Я знаю, тебе деньги нужны, у тебя имение в долгах. Но пока мне нечем отдать по векселю Машенькины двадцать пять тысяч рублей. Очень прошу тебя подождать. Сама в долгах, а вот что замыслила. Не смогу жить в доме, где муж и дочь умерли, — она снова прослезилась. — Надо продать его на слом и новый рядом построить. А на месте старого хочу устроить храм в честь небесной покровительницы дочери преподобной Марии Египетской.

— Я очень Вас понимаю и поддерживаю. Пусть будет храм в память Машеньки. Я ради этого год-другой подожду.

— Тогда собирайся, в Чембар поедем переоформить вексель. Да мне ещё подыскать надо, у кого денег занять — тысяч пять. Брат и деверь под векселем подпишутся.

— Скоро буду готов. И в храмах там подадим за упокой жены.

Вексель в Чембаре стряпчие переоформили без проволочек, и Юрий Петрович вернулся домой засветло. Быстро найти кредитора на пять тысяч рублей тёще не удалось, к вечеру она договорилась с молодой дворянкой Софьей Наумовой, но оформить заём уже не успела. Для этого Елизавета Алексеевна с Афанасием Алексеевичем Столыпиным и Григорием Васильевичем Арсеньевым на следующий день снова ездили в Чембар.

Последние дни в Тарханах Юрий Петрович старался больше времени проводить с Мишенькой, ежедневно подолгу простаивал у могилы жены и на панихидах по ней. 5 марта, по прошествии девяти дней от её кончины, он уехал в Кропотово, поцеловав на прощанье любимого сына и обещав ему скоро вернуться.

Проводив зятя и передав с ним приветы кропотовским и васильевским родным и знакомым, Арсеньева пошла к себе. Пережив смерть дочери, она сгорбилась, поседела, её глаза не просыхали от слёз. Лишь при виде Мишеньки бабушка оживлялась. Ей только 43 года, но в чёрном траурном платье и чепце она выглядела лет на десять старше. На душе у неё было неимоверно тяжело. Перед отъездом из Тархан Наталья Алексеевна звала её поехать в Горячие Воды с отцом Алексеем Емельяновичем и сестрой Александрой Алексеевной Евреиновой. Но не таков был настрой Елизаветы Алексеевны. Хоть она ненавидела и винила зятя, но где-то в глубине души сознавала, что и её вина есть в смерти дочери. Она боялась себе признаться, что не уберегла двух самых близких и любимых людей, не желая ни с кем делить их чувства к себе. Молиться и каяться — вот чего она жаждала — и решилась поехать с внуком на богомолье в Киев, в Печерскую лавру, поклониться мощам святых угодников, испросить Мишеньке исцеления.

Родные не оставили Елизавету Алексеевну в беде. В середине марта к ней из Пензы приезжал брат Александр Алексеевич, а вместе с ним отец Алексей Емельянович. После Пасхи и сороковин по дочери, которые пришлись на 4 апреля, Арсеньева стала собираться в Киев. В середине весны снег окончательно сошёл, дороги просохли. Она заняла ещё тысячу рублей, дала управляющему последние распоряжения по имению и, поручив ему подыскивать покупателя на барский дом, отправилась с внуком, его дядькой и бонной в Киев.

В дороге Мишеньке всё было интересно. По пути они останавливались на станциях, в городах и больших сёлах, молились там в местных церквях. В конце апреля въехали в Киев. Всё здесь казалось ребёнку большим и необычным: широкий Крещатик и узкие улочки, где трудно разъехаться двум экипажам, величественный синий Днепр, толпы паломников, которых с приближением лавры становилось всё больше: скоро Вознесение Христово. К обители подъехали со стороны Нижней лавры. Отсюда многочисленные её храмы были хорошо видны. Блестели на солнце золочёные главы, белели стены церквей, над всем возвышались фигурные гранёные купола Успенского собора и устремлённая в небо Великая колокольня в Верхней лавре.

— Баба, там снег! — Миша показал пальчиком на монастырские сады. Он никогда ещё не видел столько цветущих деревьев издалека.

— Это сады цветут, внучек, — улыбнулась Елизавета Алексеевна. — Сейчас мы ближе подойдём, и увидишь цветочки.

Они пошли по всем открытым лаврским храмам, везде молясь, ставя свечи и заказывая поминовение. До Верхней лавры добрались к обеду. Подкрепившись, спустились в Ближние пещеры поклониться мощам святых угодников. Миша сначала испугался темноты, но потом привык к ней и перестал хныкать. Таинственно мерцали огни свечей, поставленных у строгих надгробий. Мальчика приложили ко всем мощам, в костнице помазали благовонным миром от мироточивых глав. Перед каждым алтарём Елизавета Алексеевна усердно молилась. Из пещер вышли не скоро, и Мишенька устал. Бабушка велела Андрею и бонне погулять с ним в монастырском садике, а сама пошла в Успенский собор помолиться и узнать, когда будет доступен для поклонения чудотворный образ Успения Божией Матери. Этот древний обычай произвёл на Мишу большое впечатление. Икона в круглой позолочённой ризе с лучами висела над царскими вратами. После литургии её опускали вниз на фигурных цепях, чтоб верующие могли приложиться. Риза так ярко блестела, отражая свет от свечей и оконниц, что мальчику показалось, что это нисходит настоящее солнце.

Весь третий день они ходили в Дальних пещерах. Причастившись в лавре на Вознесение, тронулись в обратный путь, чтоб поспеть домой к Троице. Елизавета Алексеевна облегчила наболевшую душу. Здесь на исповеди с её слов впервые записали в ведомость возраст на 12 лет больше, чем на самом деле: она ощущала себя и хотела казаться старше. У Мишеньки побледнели золотушные пятна, он больше не расчёсывал их и стал крепче спать. Этим бабушка была очень довольна, но, к её огорчению, внук на ножки так и не встал.

Арсеньева занялась оформлением наследства Марьи Михайловны. Она не могла допустить, чтобы Лермонтовы владели землёй в Тарханах, если отец заберёт сына в своё имение, и пошла на хитрость: себе приписала барщинных крестьян с их имуществом и наделами, а внуку оставила дворовых, которые земли не имели. Бабушка с опасением ждала возвращения Юрия Петровича. Она решила оставить Мишеньку у себя на воспитание и опасалась, что зять увезёт его силой.

В конце мая, получив письмо Юрия Петровича о скором приезде, она быстро собрала внука и уехала с ним в Стяшкино — имение своих родственников князей Максутовых, находившееся недалеко от Нижнего Ломова. Одновременно она отправила посыльного к любимому брату Афанасию Алексеевичу Столыпину в Лесную Неёловку.

Лермонтов не застал в Тарханах тёщи и сына. На его расспросы дворовые отвечали робко и уклончиво: мол, не знают, должно, уехали куда-то. Отец с нетерпением ждал встречи с Мишенькой, сильно соскучился и, не видя его, вообразил, что мальчик умер и все скрывают от него горькую правду. Едва сдерживая слёзы, Юрий Петрович побежал по улице Бугор к церкви. Крестьян спрашивать было бесполезно: мужики и бабы на барщине, а малые дети и старики вряд ли знают. Храм оказался закрыт, Лермонтов обежал небольшое кладбище и, не найдя могилы сына, чуть успокоился. У могилы жены и тестя он просидел полчаса на деревянной скамеечке, поставленной тёщей, видимо, для себя. И возобновил поиски.

Возле дома свящённика играл с кошкой пятилетний попёнок.

— Пашенька, ты Мишу не видел? — спросил мальца Юрий Петрович.

— Не-а, — ответил тот, водя перед кошачьей мордочкой обрезком верёвки.

— Знаешь где он?

— Не-а.

— А папка твой дома?

— Не-а. В Чембал уехал за свечками. Мамка тут, у ней сплосите.

Услышав разговор, попадья высунулась из открытого окошка:

— Здравствуйте, барин. Лизавета Алексевна с Мишей в воскресенье на службе изволили быть, а потом мы их не видели. Вы не тревожьтесь. Поди, уехали куда.

— А Мишенька не заболел ли?

— В воскресенье здоров был. Да Вы к кормилице сходите. Она у бар часто бывает.

Лукерью Лермонтов тоже не застал. Во дворе новой избы Шубениных он нашёл только десятилетнего Стёпку с младшими сёстрами.

— Маманя в Дерябиху пошла, папаня и дяденька с тётенькой в поле, а мы тут коноплю от грачей да галок стережём, — поведал мальчик. — А барчонок где, не знаю. Мамка третьего дня к барыне ходила, при ней был.

Юрий Петрович не перестал волноваться. Теперь он вообразил, что ребёнок серьёзно болен и его повезли к доктору. Отец пошёл назад в усадьбу. У ворот его обогнала знакомая карета. Он со всех ног припустился к дому. Из кареты вышли Елизавета Алексеевна, её брат Афанасий Алексеевич и дядька Андрей с Мишей.

— Папенька! — радостно крикнул мальчик и потянулся к отцу.

Запыхавшийся Юрий Петрович взял сына у Андрея.

— Мишенька! Жив, жив! — он принялся целовать ребёнка со слезами на глазах.

Мальчик прижался к нему и сказал:

— Я ждал долго-долго. Ты плачешь? Зачем?

— От радости. Я тебя очень люблю! Пойдём, я покажу тебе подарки.

Лермонтов понёс сына в дом, забыв даже поздороваться с тёщей и её братом. За ужином он извинился за свою оплошность. Остаток дня Юрий Петрович провёл с Мишей. Он привёз ему цветные мелки, оловянных солдатиков и деревянную лошадку. Немного поиграв в игрушки, малыш начал рисовать на сукне и спрашивать, что получилось. Отец старался угадать.

— Кошка, — подумав, ответил он.

— Да! Киса.

— А это… зайчик.

— Да! Зайка.

— Это… собачка.

— Нет!

— Тогда бычок.

— Нет!

— А-а-а, лошадка!

— Конь!

Взбудораженный впечатлениями, мальчик уснул поздно. Елизавета Алексеевна уже легла, и объяснение между ней Юрием Петровичем отложилось до утра.

— Отчего Вы никому не сказали о вашем отъезде, мадам? Я вчера пережил страшные часы, думая, что мой сын умер! — с упрёков начал разговор Лермонтов.

— Напрасно. Мальчик здоров, как видишь. И даже золотуха почти сошла. Мы были в гостях у Максутовых. Они нам родня. Я вольна ехать, куда хочу и перед дворней я не отчитываюсь.

— Я Вам весьма благодарен за заботы о Мишеньке. Мы здесь побудем несколько дней и поедем.

— Погоди. Для внука будет лучше, если останется при мне. Здесь его все любят. А он ещё слаб, не ходит.

— Мне невозможно с ним расстаться. В Кропотове мои незамужние сёстры будут заботиться о нём как о родном. И мать ждёт, не дождётся увидеть внука.

— Я не переживу, если ты его увезёшь. После смерти дочери вся моя радость в нём, — Елизавета Алексеевна прослезилась.

— Ребёнка нужно серьёзно лечить, ему два с половиной года, а он ещё не ходит, — вмешался в разговор Афанасий Алексеевич. — Если домашнего доктора взять, нужно платить тысячи три в год, не меньше. Может, на воды мальчика везти придётся или за границу — ещё, почитай тысячи три-четыре потратишь. Ты вот забрать его хочешь, а деньги-то такие имеешь?

— Нет, столько не найду, — Юрий Петрович призадумался. — Я займу.

— А чем отдавать? Не знаешь? То-то. Имение у тебя в долгах, пока не уплатишь, не заложишь. Сестра моя тебе долг сейчас не может отдать. А тут мы ей все поможем.

— Ради памяти дочери, пусть Мишенька пока поживёт у меня. Я поставлю его на ножки, если ты его мне оставишь хоть годика на два. Обещаю тебе. — Елизавета Алексеевна перекрестилась. — Мне нельзя без него.

— Я подумаю мадам, и завтра дам ответ. На два года, может быть, оставлю.

— Вот ещё что. Мне на дочкин портрет больно смотреть. Она там, как живая. Ты можешь взять его себе, а мне пусть останется копия.

— Благодарю Вас сердечно, непременно возьму.

— Лиза, ты говоришь о копии, что для меня заказывала? — спросил Афанасий Алексеевич, скрывая неудовольствие: он предпочёл бы увезти хороший портрет любимой племянницы к себе в Лесную Неёловку, однако перечить сестре было уже неловко.

— Да, но ведь тебе не понравилось.

— Копия вроде и неплохая, но Машенька там не очень похожа. Нет живости взора, ей присущей, и черты будто застывшие.

— А по мне теперь так лучше. Когда построю новый дом, прикажу повесить, а пока и на копию не могу смотреть. Ты, — обратилась она к зятю, — и Машенькины вещи бери, какие захочешь. Всё в туалетном столике в её комнате. Я туда как зайду, всё время плачу.

— Мерси боку, мадам, — поблагодарил зять. — Буду хранить их как самые дорогие реликвии.

Думая всю ночь, Юрий Петрович всё-таки решил оставить сына тещё на два года с условием, что он может приезжать к нему, когда и на сколько захочет. У отца не было никакой возможности лечить ребёнка у лучших докторов или везти на воды, а тем паче за границу. С болью в сердце он простился с Мишенькой и поехал в своё имение, увозя портрет жены, её альбом, платок, склянку от духов, ещё хранящую любимый аромат, и именную иконку Марии Египетской.

Зять уехал, а Елизавета Алексеевна всё не находила себе места. Она и через два года не хотела отдавать Мишу. Но все права на стороне Лермонтова, он может забрать ребёнка, когда вздумает, и оттого ненависть тёщи к ни в чём неповинному зятю усилилась. Арсеньева стала советоваться с братом.

— Ты ведь, Лиза, духовную на дочь составляла, надобно переписать. Так отпиши всё Мишеньке, но при условии, если он будет с тобой хоть до совершеннолетия. А иначе в наш род отпиши, — рекомендовал Афанасий Алексеевич. — Лермонтов никуда не денется. Он сына любит и не захочет лишить наследства.

— Да, — обрадовалась Елизавета Алексеевна, — это единственный выход. В Чембаре оформлять не станем: кабы слухов каких не пошло. Надо в Пензу ехать. Вот что, братец, я пока сестрице Наташе напишу, чтоб ждала меня, а ты езжай-ка вперёд бумаги приготовить. Да к Сперанскому сделай визит. Передай Его Высокопревосходительству мою нижайшую просьбу засвидетельствовать духовную.

— Добро, сестрица. Завтра же еду.

Проводив брата, Арсеньева потратила на сборы несколько дней. Очень кстати на дом нашёлся покупатель, и она решила надолго переехать в Пензу поближе к родным. Собрав необходимые бумаги и отдав распоряжения управляющему, в начале июня она с внуком, дядькой, бонной, слугами и ключницей отправилась в путь.
В Пензе и на Кавказе
Знакомый дом на Лекарской утопал в зелени деревьев. Отцветающий чубушник ронял на землю последние белые лепестки. Собственно, это был не отдельный дом, а небольшая городская усадьба, которую Григорий Данилович Столыпин снимал у Никифора Михайловича Заварицкого, перебравшегося с женой в Петербург, где в Пажеском корпусе учился их сын. У Столыпина были и свои одноэтажные дома в Пензе. На другой стороне Лекарской улицы велась отделка купленного им каменного особнячка, делались к нему пристройки. Семья у губернского предводителя дворянства большая, зимой в одном доме тесно: своих детей пятеро, родители, родственники. Слугам и гувернёрам тоже нужна крыша над головой. Но в начале июня стало свободнее: сестра Александра Алексеевна Евреинова с детьми и отцом уехала на Кавказ. Её комнаты и приготовили для Елизаветы Алексеевны с внуком. Перекрестившись на Никольскую церковь, она вошла в дом. За ней Андрей с Мишенькой и Христина Осиповна.

— Здравствуй, Лизавета Алексевна, — встретил свояченицу Столыпин. — Как доехали?

— Здравствуй, Григорий Данилыч, добрались благополучно.

— Мишенька подрос-то как! — он взял малыша у Андрея.

— Здласте, дяденька!

— И говорить стал хорошо. Молодец! А у нас пополнение в семействе.

— Никак сестрица разрешилась? — обрадовалась Елизавета Алексеевна.

— Да, 5-го числа Господь девочку послал.

— Поздравляю! Как крестить думаете?

— Феоктистой. Михайлу Михалыча Сперанского в крёстные пригласили.

— Лучшего восприемника и не придумать! Пойду-ка Наташу поздравлю и племянницу посмотрю, — сняв с помощью Дарьи дорожный плащ, она пошла к сестре.

— А мы с тобой в детскую пойдём. Я тебе грифельную доску приготовил. Будешь рисовать, — сказал Столыпин Мише.

— Спасибо! Пошли сколей!

В доме Григория Даниловича мальчику было весело играть с детьми, особенно с младшими — ровесником Мишей и двухлетней Аннетой. Бабушка тем временем занялась оформлением духовной. В порыве острой неприязни к зятю она добавила ещё одно условие: в случае её смерти внук сможет получить наследство, только если будет воспитываться у своих двоюродных дедов по линии Столыпиных. 10 июня духовное завещание было подписано, и уже через три дня при содействии губернатора его утвердила Пензенская гражданская палата. Сперанский полностью доверял Елизавете Алексеевне и с её слов считал Юрия Петровича Лермонтова странным и дурным человеком. В следующий почтовый день он написал Аркадию Алексеевичу Столыпину: «Елизавета Алексеевна здесь и с внуком своим, любезным дитем. Она совершенная мученица-старушка. Мы решили её здесь совсем основать...»

Бабушка с помощью родственников принялась подыскивать квартиру: к концу лета должны были вернуться с Кавказа её отец и Евреиновы. Но в дороге случилось беда. Получив почту, Наталья Алексеевна пришла к сестре вся в слезах:

— Лиза, батюшка скончался… — не в силах продолжать она подала ей письмо Александры Алексеевны.

Арсеньева сквозь слёзы прочла: «Папенька умер, как младенец. До последней минуты был весел и спокоен. Не доехали мы 40 вёрст до Новостолыпиновки, когда он почувствовал спазму в груди и попросил чаю. Мы остановились, чтобы заварить. Я держала батюшкину руку. Он глубоко вздохнул и отошёл ко Господу…».

Вся семья оплакивала кончину 72-летнего Алексея Емельяновича. Соболезнования Столыпиным выражали соседи, родственники, друзья и даже малознакомые пожилые люди: покойного многие знали ещё со времени бытности его в конце 1780-х годов губернским предводителем дворянства.

Схоронив отца, Александра Алексеевна решила дальше не ехать с детьми и вернулась в Пензу. Незадолго до её приезда бабушка сняла просторный деревянный дом у дальнего родственника, помещика Григория Львовича Дубенского. В его имении Константиновке при непогоде она иногда останавливалась на пути их Тархан в Пензу. Дом Дубенского стоял на тихой Дворянской улице недалеко от губернаторской и столыпинской усадеб. Это было очень удобно.

Осенью в город съехались из имений пензенские дворяне, и в гостиной у Елизаветы Алексеевны стали собираться родные, друзья, соседи — Загоскины, Бахметевы, Сперанские. Беседовали, играли в карты, пели, музицировали, но без танцев и прочих увеселений: хозяйка соблюдала траур по отцу и дочери. Часто заходил учитель местной гимназии Афанасий Гаврилович Раевский, к которому Арсеньева по-родственному благоволила: в молодости она воспитывалась с его тёщей, оставшейся сиротой в годы пугачёвщины. В городской гимназии учился сын Раевских Святослав, крестник Елизаветы Алексеевны. Она его любила и всячески опекала. Мише исполнилось три года, а Святославу — девять. Несмотря на разницу в возрасте, он не задавался, и мальчикам было интересно играть вместе и рисовать. Особенно забавляла бабушку их игра в рифмы. Она умилялась, когда слышала, как дети перекидывались созвучными словами, словно мячиками.

— Дом, — начинает Святослав.

— Ком, — подхватывает Миша.

— Том.

— Что это?

— Книга такая толстая. Вот смотри, — Святослав достаёт из шкафа книгу и показывает.

— Сом.

— Лом, — и увидев вопрос в Мишиных глазах, Святослав поясняет. — Это прочная железная палка, которой можно выломать или разбить, что хочешь. Например, лёд или кирпич.

Миша думает, у него не выходит подобрать созвучное слово. Его «соперник» спрашивает:

— Сдаёшься?

Мальчик огорчённо кивает головой.

— Эх ты, а я знаю! Ром! Давай ещё. Кошка.

— Окошко, — оживляется Миша.

— Лукошко.

— Ложка.

— Поварёшка.

— Ножка.

— Крошка.

— Плошка.

— Вошка.

— Сошка.

— Стёжка.

— Это что? — спрашивает маленький Лермонтов.

— Тропинка узкая в траве.

— Ладно, — соглашается Миша. — Мошка.

Святослав думает и не находит рифмы:

— Не знаю. Сдаюсь. Ты победил!

— Ула! Давай дальше.

— Ну, поэты, довольно, идите чай пить с вареньицем и пряниками, — улыбаясь, приглашает их бабушка.

— Только завтла я пелвый начинаю, — говорит Миша, жуя пряник на коленях у бабушки.

— Непременно, — соглашается Святослав.

В феврале 1818 года из Тархан прибыл обоз с провизией и с ним кормилица. Вернувшись с прогулки, мальчик очень обрадовался:

— Мамушка плиехала!

— Мишенька!

Дядька осторожно посадил ребёнка ей на колени: она была на большом сроке беременности, и поднимать тяжёлое ей было нельзя. Мальчик обнял кормилицу, та расцеловала его в румяные с мороза щёчки.

— Голубчик мой, какой большой-то! — заворковала Лукерья. — Я тебе носочки связала, как бы уж не малы были, — она достала из кармана понёвы подарок и надела на Мишины ножки.

— Холоши! — сказал мальчик, разглядывая носочки.

Этим вечером, укладывая его, кормилица пела свою колыбельную, и Миша заснул сладко и счастливо.

Перед отъездом Лукерья почувствовала недомогание, но всё равно собралась в дорогу.

— Луша, да ты совсем на сносях, — остановила её Елизавета Алексеевна. — Я тебя не пущу, ещё родишь в дороге. Сноха твоя с хозяйством справится, чай.

— Да как же, барыня, повитуха говорила, на Крестопоклонную выйдет срок.

— Мало ль что говорила, ошиблась, видать. В обед доктор придёт к внуку и тебя заодно посмотрит.

Врач подтвердил опасения бабушки. Вскоре Лукерья Шубенина родила здорового мальчика, и его окрестили Василием.

На годовщину смерти дочери Елизавета Алексеевна с внуком, кормилицей, новорожденным Васей и слугами отправилась в Тарханы. К тому времени в доме успели отделать и протопить несколько комнат первого этажа. В мезонине даже не приступали к работам. Нужен был хозяйский глаз. Бабушка всё внимательно осмотрела и осталась довольна, дала артели строителей несколько указаний и распорядилась насчёт покупки новой мебели в Мишину комнату и в свою.

Прощёное воскресенье пришлось как раз на 24 февраля, годовщину смерти Марьи Михайловны, её сугубо помянули на литургии за упокой, следом отслужили панихиду и литию. Как год назад, церковь снова была переполнена: приехали соседи-помещики, пришли тарханские крестьяне. Многие не могли сдержать слёз. Бабушка плакала, и Миша, глядя на неё, тоже. После литии Елизавета Алексеевна попросила у всех по-христиански прощения и велела угощать народ кутьёй и жирными блинами с мёдом. Она каждый день до отъезда бывала на могиле дочери и в храме, особо помянув её в родительские субботы 8 и 15 марта. Кончив дела в селе и навестив соседей, Елизавета Алексеевна решила вернуться в Пензу, пока сохранялся санный путь.

На Радоницу из Тархан пришло известие, что почти все комнаты готовы. 9 мая бабушка с Мишей, Александрой Алексеевной и её детьми, пятнадцатилетней Машей и девятилетним Пашей, выехала в имение. После Троицы сёстры решили снова отправиться на богомолье в Киево-Печерскую лавру, а оттуда собрались на Кавказ: всем детям доктора рекомендовали лечение водами. Елизавета Алексеевна сомневалась, стоит ли везти внука так далеко и в такое опасное место. Сестра её Екатерина Алексеевна Хастатова, у которой было имение и дом на Горячих Водах, в письмах убеждала её приехать. Деньги бабушка с собой на это путешествие взяла, но всё сомневалась.

Облегчив душу на богомолье в лавре, Арсеньева надумала показать мальчика киевским врачам: в Пензе его лечили три года, но толку не было. Родственники рекомендовали обратиться к Ансельму Леви, французу еврейского происхождения. Он получил медицинское образование в Германии и считался хорошим доктором по детским болезням. Леви осмотрел Мишу, тщательно прощупал ножки, достал из саквояжа какие-то склянки и стал особым способом растирать колени и стопы.

— Мадам, у Вашего внука мокнущая золотуха. Не болел ли кто-нибудь в семье лёгочной чахоткой?

— Моя дочь Мария, а его мать умерла полтора года назад от чахотки.

— Золотуха у ребёнка может быть следствием близкого контакта с больной матерью. Я нахожу у него и английскую болезнь. Кроме приёма порошков с серным цветом мальчику необходимо гулять на свежем воздухе, на солнце. У Мишеля крепкие мышцы, но слабые суставы, оттого он не ходит. Нужны специальные мази и растирания. Это поможет укрепить их. Но тазобедренные суставы в особенности нуждаются в ином лечении. Надо ехать на Кавказ, на воды. Доктор Гааз изучил и открыл там много полезных источников, — Ансельм вынул из саквояжа зачитанную брошюру. — Это его отчёт о том, какие воды от чего помогают.

— Наслышана о целебных свойствах минеральных источников, мсьё. У меня на Горячих Водах сестра живёт. Она нас зовёт к себе. Но дорога дальняя и опасная, а внук совсем мал.

— Не сомневайтесь, мадам. Надо ехать. Мальчик непременно должен пойти после лечения. На южном солнце и водах золотуха у него пройдёт. Пока Вы здесь, я попользую вашего внука, но не оттягивайте путешествие.

Через несколько дней бабушка заметила, что Миша стал увереннее стоять, держась за спинку стульчика. Болезненной Маше Евреиновой тоже стало лучше от назначенного Ансельмом Леви лечения. И Арсеньева пригласила его к себе и внуку домашним доктором, предложив достойное жалование и бесплатный стол. Доктор принял выгодное предложение.

Вскоре они выехали из Киева. По дороге на несколько дней остановились в станице Аксай, ожидая, пока соберётся караван желающих ехать на воды. Гостеприимные казачьи хаты, словно огромные грибы-боровики, тут и там виднелись сквозь зелень деревьев у живописной излучины Дона в месте слияния его с Аксаем. Здесь же соединялись две дороги, ведущие на Кавказ, где было действительно неспокойно. Поэтому караваны охраняли хорошо вооружённые отряды казаков.

Переправляться через широкую реку на барже, которую тащили бурлаки, взрослым и боязливой Машеньке Евреиновой было поначалу страшновато. Её брат наоборот пришёл в полный восторг. А Миша чувствовал себя в безопасности рядом с бабушкой и бравым усатым хорунжим, взявшим его на колени. Баржа плыла очень медленно и, наконец, причалила. По широким мосткам выгрузились на сушу коляски с лошадьми, сошли на берег путешественники, жаждущие исцеления, и караван пустился дальше. Начались предгорья Кавказа. Всю дорогу Миша с любопытством и восторгом глядел вокруг. Маленькому мальчику, привыкшему к равнине, даже небольшие холмы казались высокими. А здесь отдельно стоящие горы представлялись ему сказочными великанами.

На Горячих Водах Екатерина Алексеевна с большим радушием встретила сестёр с детьми — так по ним соскучилась. Она была вдовой боевого генерала Акима Васильевича Хастатова. Её муж скончался в 1809 году в Петербурге. В столице она не осталась и поселилась на Кавказе, где у неё было имение Шекозаводское в Чечне и дома на Горячих и на Кислых Водах. С горцами за долгие годы она научилась ладить и пользовалась их уважением. При ней жили одиннадцатилетний сын Аким, ловкий и бесстрашный мальчик, дочь Мария Акимовна с трёхмесячным сынишкой Петенькой и зятем Павлом Петровичем Шан-Гиреем, штабс-капитаном 16-го егерского полка. Другая дочь, 16-летняя Аннета, была пока не замужем.

Небольшая, но вместительная усадьба Хастатовых располагалась в тенистой лощине недалеко от целебных источников. Всем гостям здесь нашлись уютные комнаты. Елизавета Алексеевна очень любила свою племянницу Марию, которая была лучшей подругой её покойной дочери. Черноокая, темноглазая, стройная, она чем-то даже внешне походила на Марью Михайловну, хотя её отец имел армянское происхождение. Получив образование в столичном институте благородных девиц, племянница обладала незаурядным умом и добрым сердцем. Миша сразу к ней привязался, ведь она напоминала ему мать. Мария Акимовна, которую мальчик стал называть тётенькой, с увлечением занималась с ним, учила его лепить фигурки из цветного воска, слегка разогревая его в тёплой воде. Мальчику лепка очень понравилась.

К минеральным водам надо было подниматься невысоко в гору по каменистой тропе. Аким Хастатов не любил ходить с маленьким племянником и его дядькой, предпочитая верховые прогулки с Павлом Петровичем. До Елизаветинского источника, откуда пили, как из родника, наливая воду в принесённые с собой стаканчики, Мишу обыкновенно нёс Андрей. Потом купались в горячем Александровском источнике. Здесь были выбиты в туфе пять купален с раздевалками в дощатых домиках, обмазанных глиной. До обеда по билетам купались мужчины, после обеда — женщины. Миша был ещё мал, и дядька Андрей придерживал его в купальне под присмотром доктора Ансельма. Мальчик вначале капризничал, ему не нравилась вода с резковатым неприятным запахом. Мише ставили в пример Пашу Евреинова, который с удовольствием принимал прописанные ванны. Тогда Андрей придумал вырезать деревянные игрушки, которые можно пускать на воду. Как-то вечером он мастерил уточку для Миши. Мальчик, сидя рядом на стульчике, лепил из воска. Глядя на работу дядьки, он без подсказки сам вылепил уточку. Марья Акимовна похвалила племянника:

— Молодец, похоже получилось. Давай ей жёлтые глазки сделаем, — она скатала маленькие шарики и осторожно прилепила. — Вот так.

— Тётенька, можно я её на источник возьму.

— Что ты, Мишенька, она в горячей воде растает. И плавать не будет, как деревянная.

— А почему?

— Она тяжелей, — ответил дядька. — Вот смотри.

Он налил в тазик холодной воды из колодца и пустил туда обеих уточек. Деревянная осталась на плаву, а восковая утонула.

— Ладно, эту возьмём, — Миша показал на деревянную уточку.

— А твою мы завтра красками распишем. Пёрышки нарисуем и лапки. Я тебе покажу, как надо. Теперь же пора в постельку. — Марья Акимовна взяла зевающего племянника на руки и понесла к бабушке в мезонин.

На следующий день мальчик охотнее принял ванну, а потом ему очень понравилось купаться, забавляясь деревянными корабликами, ковшиками, уточками.

Закончив курс лечения водами, Елизавета и Александра Алексеевны с детьми, слугами и доктором, простившись с Хастатовыми и Шан-Гиреями, тронулись в обратный путь.
Первые шаги
В Тарханы путешественники прибыли в конце сентября, когда урожай собрали, а деревья в золотых и багряных нарядах походили на яркие языки пламени на фоне серебристого осеннего неба. Новый дом снаружи был выкрашен охрой, а внутри полностью отделан и обставлен по указаниям хозяйки. Для Миши приготовили две отдельные комнаты в мезонине — спальню с детской мебелью и игровую. Вторую комнату можно было легко превратить в кабинет для учебных занятий, когда мальчик вырастет.

Ему исполнилось четыре года. Золотуха у него затихла, он окреп, уверенно стоял и даже начал бодро ходить, держась за две руки дядьки. Иногда Андрей отпускал одну руку, Миша делал несколько шагов и хватался за дядькину штанину. Доктор Леви успокаивал бабушку:

— Ваш внук вот-вот пойдёт самостоятельно. Результат лечения водами сказывается не сразу.

— Дай-то Бог, доктор.

Миша полюбил сидеть на своём высоком стульчике у окна и смотреть на плывущие облака. Вот они, серые и унылые, закрыли солнце и волнуются, словно огромное покрывало, по которому снуют редкие тучки. В обед небо просветляется, и кудрявые белые «корабли» медленно плывут по чистой лазури. Порой на закате облака распускаются на лиловом куполе небес исполинским алым веером. Ближе к ночи восходит луна. Мальчику видится, будто она то улыбается, то хмурится в полупрозрачных облаках, и звёзды не осмеливаются к ней приблизиться…

В день Мишиных именин с утра было темно и холодно, как обычно в начале ноября, а в хорошо протопленной церкви — тепло и уютно. Отец Алексей благоговейно отслужил литургию, причастил именинников, младенцев и прихожан, бывших на исповеди. Миша искал глазами кормилицу, но её в этот раз не было: по женской немощи ей нельзя было на службу. Андрей вынес мальчика из полумрака храма на улицу, и оба они невольно зажмурились: кругом белым-бело, редкие снежинки летят прямо в лицо ажурными хлопьями. И от этого на душе светло и радостно.

— Снежинки — пушинки! Снежок — твор-рожок! — сам с собой играет в «зимние» рифмы Миша. Он научился выговаривать «р», но звук у него получался пока грассирующим.

— Умница! — дядька целует в его щёчку, щекоча жёсткими усами, и садится с ним в сани.

— Санки — бар-ранки! Ель — метель! Ледок — холодок! — весело продолжает мальчик.

— Мишенька, именинничек, сладенький, миленький! Ни у кого такого умненького барчоночка нет, только у нас! — подлизывается подоспевшая к ним Дарья.

Усаживаясь рядом с Андреем, ключница тянется поцеловать мальчика, но он, насупившись, отворачивается, и она чмокает в ухо дядьку. Тот смеётся и ответно целует её в разрумянившуюся пухлую щёку. Миша этого не видит, а барыня, проезжая мимо, полушутя грозит им пальцем. Сани мчатся к усадьбе. Мальчик поворачивается и дразнит ключницу:

— Дашка — медяшка!

— Ишь как выходит-то! — всё равно хвалит та елейным голосом. — И в склад и в лад!

— Дашка — кр-расная мор-рдашка!

— И вправду красная, — не обижается Дарья и, строя глазки Андрею, предлагает: — А про дядьку скажите.

— Не хочу! Дашка била чашки! — не унимается Миша.

— А вот и не била ни одной, правда Андрей?

— Не била, не била! — улыбаясь, подтверждает дядька.

— Андр-рей — вор-робей! — рифмует мальчик, дуя губки.

— Не воробей, а голубчик! — кокетничает Дарья.

— Голубчик — длинный чубчик.

— Ишь, как верно приметили-то, — хитро хвалит мальчика ключница. — Приходи, Андрюша, утром постригу.

— И приду! — обещает тот.

Сани подъезжают к дому, Дарья соскакивает и резво бежит к барыне, а Миша сердится и кричит вслед:

— Дашка — букашка!

И показывает ей язык. А она, подхватывая Елизавету Алексеевну под руку, продолжает его нахваливать:

— Внучок-то у Вас какой смышлёненький, не чета другим детям!

— Весь в деда своего Михайлу Васильича! — соглашается довольная бабушка, поднимаясь на крыльцо.

После обеда и сладкого с клубничным именинным пирогом она подарила внуку грифельную доску на деревянной подставке и большую коробку ярких мелков. Проводив гостей, Елизавета Алексеевна прилегла вздремнуть на кушетке. Верная Дашка улеглась при ней на тюфяке.

Дядька Андрей, прочно закрепив доску в игровой комнате рядом с поручнем, оставил именинника под присмотром бонны и пошёл во двор утеплять сани: после отдыха Елизавета Алексеевна задумала прокатить внука. Мальчик вначале забавлялся подаренными ему деревянными кувыркунами — ярко размалёванным клоуном и девочкой на шаре. Скоро кувыркать их ему надоело. Христина Осиповна открыла коробку с мелками, и он, держась левой рукой за поручень, правой рисовал белочку, когда его пришла проведать кормилица. Миша очень обрадовался:

— Мамушка!

— Мишенька, с именинами! Вот подарочек тебе принесла, — стоя у порога, Лукерья развернула белёный кушачок. — Тут моя Параша вышила крестиком по канве ангелков. Глянь, какие милые!

Мальчик положил мелок и неожиданно для себя сделал несколько шагов к кормилице. Христина Осиповна и Лукерья вместе вскричали:

— Пошёл, пошёл!

— Голубочек ты мой, пошёл! — кормилица присела, на радостях расцеловала Мишу и подвязала кушачок.

Елизавета Алексеевна, услышав долгожданную весть, вскочила с кушетки и в детскую.

— Правда пошёл?! Вот счастье великое! — она встала у окна и протянула руки к внуку. — Ну, Мишель, теперь иди ко мне!

— Боюсь!

— Ну-ну, смелее!

Мальчик робко сделал шаг к бабушке, потом увереннее второй, третий, четвёртый, пятый… И ухватился за юбку.

— А теперь к Христине Осиповне. Ну-ка!

Мальчик, покачиваясь и переваливаясь, подошёл к улыбающейся бонне.

— Зер гут, мин херц. Очен карашо! — похвалила та.

— Молодец! — подхватила Елизавета Алексеевна, сияя от радости. — Уж как мы молились, чтоб воды помогли! Слава Богу, дождались! — она истово перекрестилась на икону Спаса Нерукотворного. — Дарья! Беги скорей в церковь, закажи молебен благодарственный.

— Каким святым, барыня? Или Богородице?

— И Спасителю, и Богородице, и Михаилу Архангелу.

— Так Михаилу Архангелу сегодня служили.

— Тогда Николе Угоднику, а Михаилу Архангелу завтра.

— Слушаюсь, барыня.

— Погоди-ка. Там Андрей во дворе, поди, уж сани приготовил. Пусть подвезёт тебя до церкви. Скажи, я велела.

— Благодарствую, барыня, — обрадовалась Дарья и понеслась в прихожую одеваться.

— Дашка — кувыр-ркашка! — дразнит её вслед Миша.

Но быстроногой ключницы уже и след простыл. Бабушка, улыбаясь, говорит:

— Полно, внучек. Пора собираться на катанье. Андрей скоро обернётся. Христина Осиповна, одевай Мишеньку.

В шубке и валенках мальчику шагать трудно, и бонна крепко держала его за одну ручку, ведя к саням. Но с каждым днём Миша ходил всё увереннее и увереннее, а позже начал резво бегать. Через два месяца гости, видевшие его впервые, уже не догадывались, что первые шаги он сделал только в четыре года.
Тарханские праздники
За неделю до Рождества в Тарханы к сыну приехал Юрий Петрович. Он не видел мальчика почти полгода. Соскочив с подножки возка, отец хотел войти в дом, но у крыльца встретил Елизавету Алексеевну. Поздоровавшись с тёщей, Юрий Петрович спросил:

— А где Мишенька?

— В дальнем саду. Я туда иду прогуляться.

— И я с Вами.

Тёща шла медленно, а Юрию Петровичу не терпелось поскорее увидеть сына, он извинился и обогнал её. Вокруг беседки ребята играли в пятнашки. Дядька Андрей стоял неподалёку, приглядывая за ними. Миши на руках у него не было. И вдруг Лермонтов увидел знакомую лисью шубку среди овчинных тулупчиков крестьянских детей. У него мелькнула мысль: «Неужели сын? Или его шубку отдали дворовому мальчику?» Он окликнул ребёнка:

— Мишенька!

Тот обернулся и радостно закричал:

— Па-а-апенька! — и, не обращая внимания, что его осалили, бросился со всех ног к отцу.

— Мальчик мой, ты уже бегаешь! — Юрий Петрович принялся целовать румяные от морозца щёчки сына.

— Папенька, я так скучал, скучал, — обняв отца, Миша крепко прижался к нему. — Отчего вы долго не приезжали?

— Не мог, радость моя!

Лермонтов закружил сына, и оба они смеялись от счастья.

— Прости, собиралась тебе написать, что внук пошёл, да в суете запамятовала, — извинилась подошедшая к беседке Елизавета Алексеевна.

— Это теперь неважно. Я бесконечно благодарен Вам за исцеление Мишеньки. Вы сдержали своё обещание.

— Доктора поблагодари. Не зря плачу ему три тысячи.

— Конечно, мадам. Я хочу пройтись с сыном по саду.

— Иди. Но только на полчаса. Внук уже давно гуляет, ему хватит.

Юрий Петрович взял Мишу за руку, и они пошли вглубь заснежённых аллей.

На другой день выпало много снега, и Елизавета Алексеевна приказала мужикам устроить для Миши ледяную горку на поляне возле дома. Отец деятельно руководил «строителями». Горка вышла широкая и высокая, но не крутая. Вечером её залили, и с утра детвора уже вовсю каталась: Миша и Ваня Соколов, сын управляющего, на деревянных салазках, а дворовые ребята — на ледянках, вырезанных на замёрзшем пруду. Сначала Миша съезжал в паре со Святославом Раевским, который проводил у крёстной рождественские вакации, но вскоре сам научился управляться с салазками. Влезать ему с ними было трудно. Отец подсаживал сына на несколько крутых ступенек и подавал салазки, когда тот был уже наверху. Катание сопровождалось шумом, смехом, визгом. Окунувшись в эту весёлую суету, Юрий Петрович впервые после смерти жены чувствовал себя счастливым.

Наступило Рождество, за ним Святки. В таусень — канун Нового года — в усадьбу приходят ватаги колядующих ребятишек. Заходят в барский дом и таусенят, приплясывая:

^ Таусень, таусень,

Новый год!

Пышки, лепёшки,

Свиные ножки!

Дяденька, тётенька,

Дай пирожка!

Не дашь пирожка —

Сведём бычка за рожка.

Перед Мишей и Святославом стоят корзина с пирогами и пряниками, они бросают их в мешки детям, а Юрий Петрович даёт им копеечки. Но вот корзины опустели, и Миша бежит к бабушке:

— Бабенька, мы всё р-раздали!

— Вот и ладно, берите другую корзину и раздавайте дальше.

Подоспевший Святослав тащит новую корзину в прихожую, а там уже другая ватага таусенит:

^ Пришли святки-таусени

Во осиновые сени

На липовых саночках.

Саночки сломалися,

Рубашки замаралися,

А овсени-таусени
Потерялися.


Рано утром дядька Фрол

По селу гулять пошёл

И овсени-таусени

У колодезя нашёл.
Пирожка да пряничка

Дайте нам для праздничка!

Коли не дадите,

Нас не повините.

Таусени, таусени

Не придут до вашей сени.

И этих таусеньщиков Миша и Святослав щедро одаривают.

На следующее утро Елизавета Алексеевна освободила дворовых от урочной работы, чтоб они наряжались и развлекали внука. После завтрака в украшенную бумажными гирляндами гостиную стучатся первые из них. Святослав открывает дверь, и вбегают мужик, ряженый волком, с девкой-лисой, а за ними, сгорбившись, ковыляет невысокий «старичок» с усами и длинной бородой из пакли. Он играет на гармошке, а «волк с лисой» пляшут и звонко поют:

Кума-лисонька —

Шубка плисова,

Щёчки рыженьки,

Хвостик пышненький.

Ты со мною от души,

Кума, нынче попляши!
Попляшу я, волченька,

Попляшу до ноченьки.

Только чур ты, куманёчек,

Остры зубки на замочек.

Ты мне чарочку налей,

Пляска будет веселей!

А дедочек старенький

Нам сыграет барыньку.
Вам сыграю барыньку -

Молоду, не стареньку,

Да сыграю трепака —

Разомните-ка бока

На Христовы Святочки,

На велики празднички!
Миша крутится возле ряженых, повторяя за ними плясовые движения, потом бежит к Елизавете Алексеевне:

— Баба, там такие пр-ришли: один весь сер-рый, другая р-рыжая, а с ними бор-родатый!

— Кот, кошка и козёл, что ли? — нарочно спрашивает бабушка, будто не знает.

— Не, — мотает головой внук.

— А у серого зубы белые?

— Да!

— Острые?

— Да!

— А у рыжей хвост пышный?

— Да!

— С белым кончиком?

— Да!

— А бородатый с рогами?

— Нет.

— Волк, лиса и старик.

— Вер-рно!

— Вот им на гостинчик. Отнеси и жди других, — бабушка даёт Мише три монеты.

Мальчик бежит к ряженым. Получив деньги, те с песней выходят из гостиной:

^ Мы тут пели и плясали,

Притомилися,

У нас шпоры на сапожках

Притупилися!

Нам пора уж отправляться

В путь-дороженьку,

Вас за щедрые подарки

Спаси Боженька!

В кого только ни рядились дворовые: в медведей, собак, котов, лошадей, молодёжь — в стариков, парни — в девок и наоборот. Елизавета Алексеевна раздаёт всем деньги и подарки. В этот раз она в духе и к зятю не придирается.

Накануне Крещения Юрий Петрович уехал в хорошем настроении, рассчитывая вернуться за сыном весной и не подозревая, что ждёт его: с духовным завещанием тёща зятя пока не ознакомила.

Время летит быстро, оставляя в детской памяти только самые яркие события. Слава Богу, если радостных впечатлений больше. Умеет русский народ работать, любит и праздновать. Широкая масленица в Тарханах — шумная, раздольная, весёлая, с жирными блинами, пирогами, чаем и гуляньями. В Прощёное воскресенье Мише очень понравилось катание на тройках в открытых санях. Воздух в степи уже не такой морозный, как в январе. Солнце светит ярко. Тройка бежит быстро, снежный наст на степных просторах лучится разноцветными блёстками, колокольчик весело звенит-переливается. Влетает тройка в село, а там нарядные деревенские девчата пляшут вокруг чучела Масленицы и поют хором:

^ Ой да Масленица на двор въезжает,

Широкая на двор въезжает!

А мы, девушки, её состречаем,

А мы, красные, её состречаем!

Ой да Масленица, погостюй недельку,

Широкая, погостюй другую!

Чучело сожгли, отгуляла масленица. Весь Великий пост мальчик очень ждал отца, но и к Пасхе Юрию Петровичу приехать не удалось.

Началась Светлая седмица — время особо радостное, счастливое. Для Миши накрасили отваром луковой шелухи много яиц и сложили в корзины. В зал пришли нарядные дворовые девушки в разноцветных сарафанах, приветствуют барчонка, как принято в пасхальные дни:

— Христос воскресе!

— Воистину воскр-ресе! — отзывается Миша, как научила его бабушка.

Евлампия, дочь управляющего, аккуратно начертила на полу мягким мелком ровную линию. Каждый катальщик положил на неё по паре яиц, кто куда захотел. Отсчитав 15 шагов, Лампа провела ещё одну линию — откуда катить мячик. Девушки пометили и сложили по одному яйцу в пустую корзину. Несут Мише для жеребьёвки:

— Вы, барин, первый будете, а мы за вами в очередь. Доставайте по яичку: определим, кто за кем.

— Ладно, — соглашается довольный Миша.

Закрывая глаза, мальчик вытаскивает наугад яйца. Чьё достал, та и следующая. Миша берёт плотно свалянный войлочный мячик, становится на линию и пускает его. Мячик не докатывается до яиц. Мальчик огорчён, но яиц в корзине у него ещё много. Девушки играют по очереди. Которая попала, забирает «выбитые» яйца в свою корзину и бросает мяч снова, пока не промажет. Наконец подошла Мишина очередь. Он пускает мяч с силой, но яиц на линии уже мало, и мяч прокатывается мимо. «Ничего, другой раз попадёте!», — ободряет его Евлампия. Наконец, мальчик задевает мячиком два яйца, кладёт их в свою пустую корзину и бежит показать Елизавете Алексеевне:

— Бабушка, вот! Я выигр-рал!

— Ну и слава Богу! — отвечает та. — Молодец. Бери новую корзинку и играй дальше.

Выигранные яйца всегда кажутся Мише особенно вкусными. А довольные девчата возвращаются в людскую с полными корзинами.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Похожие:

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconИстория русской литературы XIX в. (1840-1860-е гг). Семинарскиезанятия
Детство и Отрочество / Cоч графа Л. Н. Толстого. Спб.: В тип. Эдуарда Праца, 1856. С. 1-171. [“Детство”]

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconИстория русской литературы XIX в. (1840-1860-е гг). Семинарскиезанятия
Детство и Отрочество / Cоч графа Л. Н. Толстого. Спб.: В тип. Эдуарда Праца, 1856. С. 1-171. [“Детство”]

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconКалендарь знаменательных и памятных дат
Каренина», «Воскресение», автобиографическая трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность», повести «Казаки», «Смерть Ивана Ильича»,...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconТолстой Детство «Детство. Отрочество. Юность»
Карла Иваныча. Он же, в пестром ваточном халате, подпоясанном поясом из той же материи, в красной вязаной ермолке с кисточкой и в...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconПамяти Михаила Юрьевича Лермонтова
Мкоу сош п. Кобра состоялся литературный вечер, посвященный двухсотлетию со дня рождения М. Ю. Лермонтова. Гостями стали родители,...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconОбраз учителя в языковой картине мира л. Н. Толстого (на материале...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconМухина В. С. М92 Возрастная психология: феноменология развития, детство,...
Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов, обучающихся...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconЛ. Н. Толстой. Трилогия «Детство», «Отрочество»
Проблема нахождения путей взаимопонимания между людьми разных поколений (Что влияет на взаимоотношения отцов и детей, на возникновение...

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconСлова Михаила Лермонтова М. Ю. Лермонтов. Сочинения в двух томах. Т. 1

Елена Егорова Детство и отрочество Михаила Лермонтова Рассказы для детей и взрослых iconМихаила Юрьевича Лермонтова один среди людского шума Вырос под сенью...
Оно оказало большое влияние на виднейших русских писателей и поэтов XIX и XX вв. Произведения Лермонтова получили большой отклик...



Образовательный материал



При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
lit-yaz.ru
главная страница